Лори Лансенс
Пять дней в горах
Максу, Таши, Аддаму, Эндрю, Хлое и Нейтану
Lori Lansens
THE MOUNTAIN STORY
Originally published in Canada by Knopf Canada
Copyright © 2015 LLMT, Inc.
All rights reserved
Настоящее издание выходит с разрешения The Bukowski Agency Ltd и The Van Lear Agency
© П. А. Смирнов, перевод, 2026
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Иностранка®
Дорогой Дэниел!
Человек должен немного пожить, чтобы оценить историю о выживании. Так я всегда говорил и обещал, что, когда ты вырастешь, я расскажу тебе свою. Это история не для детей, но и ты уже больше не ребенок. Сейчас ты старше, чем был я, когда заблудился в горной глуши.
Пять дней на леденящем холоде без еды, воды и крова. Эта часть тебе известна, и ты знаешь, что я был с тремя незнакомками и что не все выжили. Случившееся там изменило мою жизнь, Дэнни. А когда ты прочитаешь эту историю, она изменит и твою.
Трудно понять, когда сын готов узнать правду о своем старике. В первый раз я едва не рассказал тебе всё в вечер твоего выпускного в средней школе. Потом – на твой четырнадцатый день рождения, на пятнадцатый и на каждый последующий. Ты имел право это знать, но это всегда оказывалось не так просто. Чтобы понять, что произошло на горе, ты должен знать, что было до этого.
Помнишь, прошлой весной мы ездили по колледжам? Мы ехали по темной грунтовке на окраине Блумингтона, и я едва не сбил оленя. Помнишь, нам пришлось остановиться на той стоянке для дальнобойщиков, потому что меня всего трясло? Олень остался цел, а ты не понимал, почему это происшествие так потрясло меня. Позднее, когда я успокоился и мы ехали по шоссе в сторону дома, ты спросил, убивал ли я живое существо – случайно или нарочно. Ты дал мне идеальную возможность в идеальных условиях – самые хорошие наши разговоры всегда происходили в машине.
Ты был готов. Я – нет. В тот вечер я понял, что никогда не смогу рассказать тебе всю историю. Во всяком случае, лицом к лицу. Если бы мне пришлось видеть, как ты ее воспринимаешь, я бы отредактировал, цензурировал, солгал – пошел бы на что угодно, чтобы не видеть, как тебе больно. Но ведь нет смысла рассказывать половину истории, верно? Еще хуже – рассказать историю, правдивую только наполовину.
Поэтому я ее записал. Я отпечатал ее так, как она приходила в мои пальцы, потому что это казалось мне самым честным. Она вышла длиннее, чем я думал… но и в каком-то смысле короче. Почему я выбрал именно этот момент, когда ты начинаешь учиться в Университете Индианы. С возрастом ты поймешь, что не бывает подходящего или неподходящего времени, хоть и кажется, что это не так. Есть просто время. В общем, будет лучше, если ты прочитаешь эту историю, пока учишься в другом городе. Тебе понадобится время, чтобы принять ее. И некоторое расстояние от меня.
Тот день, когда я с остальными заблудился, тот судьбоносный ноябрьский день, был годовщиной несчастного случая с Бердом. Год выдался тяжелым, и я думал, что хуже он стать уже не может. Потом Фрэнки, мой отец, напился на Хэллоуин и насмерть сбил на машине молодую пару. Мой лучший друг погиб, отец угодил в тюрьму за ДТП со смертельным исходом. Я остался один, и не с кем было поделиться своими планами. Не то чтобы я с кем-нибудь поделился бы планами подняться на гору, потому что в тот прохладный серый день, на который еще и пришелся мой восемнадцатый день рождения, я решил подняться на пик Ангела, чтобы сброситься с него.
Эту часть истории не знает никто. Даже твоя мать.
Мои спутницы в том или ином виде остаются со мной с тех самых пор, когда мы все вместе заблудились много лет тому назад: идут рядом, когда я выгуливаю собак, тихо сидят, когда я читаю в постели, направляют меня шепотом, когда я не могу найти дорогу, заглядывают мне через плечо все время, пока я печатаю эти страницы. Я буду скучать по их незримому присутствию.
Когда ты был маленьким, ты наблюдал за мной в моменты покоя и спрашивал, думаю ли я о горе́. Почти всегда так и было. Ты спрашивал, снилась ли она мне. Снилась. И до сих пор снится, особенно в последнее время. Иногда я просыпаюсь в ужасе. Иногда с тоской по старым друзьям.
Твоя мать? Она всегда говорила, что не хочет знать все грязные подробности. Но все же мы оба понимали, что этот день наступит, и, когда ты дочитаешь, придется прочитать и ей. Боюсь, я держал историю о горе в неволе так долго, что она не выживет в дикой природе. Твоей маме хотелось бы, чтобы это уже произошло.
Вот она, Дэнни. Читая ее, не забывай наш семейный девиз: будет качать.
До
Дом моего детства стоял на Олд-Дьюи-Роуд среди похожих маленьких дощатых домиков в старой грязной части городка Меркьюри с наветренной стороны от самого большого в Мичигане мусороперерабатывающего завода, и железнодорожные пути проходили так близко к нему, что я мог отличить пассажирский поезд от грузового по тому, как тряслось наше жилище. Через полгода после несчастного случая с моей матерью – мы назвали это так – отец ненадолго протрезвел и покрасил весь дом внутри и снаружи в однотонный синий цвет. «Синий утопленника». Фрэнки сказал, что это дань памяти Глори. Ей нравился синий.
Фрэнки говорил, что я был слишком мал, чтобы помнить мать. Мне было четыре года, когда она умерла. Но я помню. Глори Элизабет Трули. В моем любимом воспоминании она одета в белое шелковое платье с рукавами «летучая мышь». Я никогда не видел его на фотографиях. Она стоит перед зеркалом в примерочной и улыбается нашему отражению, а за нашими спинами висит другое зеркало, открывающее мне нашу бесконечность. «Всегда», – говорю я. Моя красавица-мама смеется и говорит, что я умный, а потом нежно целует меня и подхватывает, начиная кружить в своих объятиях. При каждом обороте я вижу наше отражение. В этом белом платье Глори напоминает ангела.
Лучше всего я помню утра с мамой, когда я смотрел, как она собирается на работу (она была воспитателем в детском саду), пока Фрэнки (предприниматель) спал наверху. Мы разговаривали шепотом, пока она наносила макияж на свое милое личико и сбрызгивала кудряшки лосьоном с лимонным запахом. Прежде чем скрыться за дверью, она оборачивалась с улыбкой, потом прикладывала ладонь к сердцу, показывая, что я всегда остаюсь там, даже когда ее нет.
После ее смерти Фрэнки набил на предплечье ее имя – «Глори» – в виде радуги, выгнувшейся над словом «навсегда». Временами я думал, что было бы честнее, если бы татуировка гласила «Глори когда-то» или «Глори ненадолго», а еще лучше – «Прости, Глори».
Насколько помнится, я никогда не называл Фрэнки иначе чем по имени. Оно постоянно звучало в моих ушах. Обычно его кричали или невнятно бормотали незнакомцы, появлявшиеся и исчезавшие в прокуренном синем доме. Мужчины, хлопавшие дверями и бившие бутылки. Женщины, не умевшие готовить еду, которую я стал бы есть. Дети, которых я никогда не видел за игрой в настольные игры, которые не были моими. Помню, как-то Фрэнки кинул мне пачку жвачки и сказал: «Поделись с сестрами». Я оглянулся и увидел на диване за своей спиной пару рыжих веснушчатых девчонок, которых прежде никогда не встречал.
«Глори навсегда»? Ей было всего двадцать пять, когда она умерла. Фрэнки был старше на добрый десяток лет. Говорят, от матери мне досталась улыбка, но в остальном я – вылитый мой темноволосый отец. Помню, после урока об иммиграции во втором классе я начал расспрашивать Фрэнки о своем происхождении. Он сказал мне, что семья Глори приехала из Англии, когда она была еще совсем ребенком, а ее родители, оба – пожилые врачи, умерли от старости еще до того, как мама окончила педагогический колледж. Фрэнки предполагал, что он не пришелся бы им по нраву. Тогда мне пришло в голову, что, проживи родители Глори немного дольше, меня бы и вовсе не было на свете.
