Пять дней в горах - Лансенс Лори

Когда я спросил о нашей семье с его стороны, Фрэнки замялся. Как и я, он был скрытен в том, что касалось его прошлого.

– По отцовской линии мы были Трулино до тысяча девятьсот тридцатых, но потом мой дед решил, что хочет носить более американскую фамилию, и поменял ее на Трули. В семье вышел скандал, и так мы оказались в Мичигане. Со стороны моей матери мы – франко-канадцы и индейцы-кри. Как-то к нам приезжали мои двоюродные братья из Квебека. Смуглые и подтянутые. Крутые. Я пошел в мать. Поэтому я такой скрытный и люблю ходить босиком.

Перед нашим синим домом стояло подгнившее кедровое крыльцо, с которого я мальчишкой прыгал с развевающимся полотенцем за спиной вместо плаща и кричал: «Я – Бэтмен!» или «Я – Супермен!», но, помню, как-то раз я потерял плащ и просто крикнул: «Я – это я!» Фрэнки стукнул ладонью по кухонному столу и заорал в открытое окно: «С таким самомнением тебе прямая дорога в Кливленд, Волф! В Кливленд и обратно!» Подбадривал он меня, издевался или бранил – я так и не понял до сих пор. Отец оставил меня – и всю мою жизнь – в состоянии изумления.

Однажды весной, когда мне было тринадцать, Фрэнки встал из-за кухонного стола.

– Теперь мы должны стать семьей, – объявил он, словно трагическая смерть моей мамы случилась десять дней, а не десять лет назад.

– Какой семьей?

– Мы переезжаем в Калифорнию. Этим летом.

– Ладно.

– Поживем у Крикет, пока не встанем на ноги.

Я никогда до этого не бывал в Калифорнии, и Фрэнки тоже. Я никогда не видел его сестру Крикет (Кэтрин) и даже не знал, что они близки.

Я понял, что Фрэнки влип в Меркьюри в какие-то неприятности: не смог вернуть долг или переспал с чьей-нибудь женой, подружкой, сестрой или матерью. Трудно представить, чтобы женщинам приглянулся безработный вдовец в грязной концертной футболке, но всегда находилось множество симпатичных девушек, готовых водить пальцем вдоль радуги на татуировке Фрэнки «Глори навсегда». «Я просто сочусь феромонами», – сказал он мне однажды, помахивая ладонями возле своих подмышек, словно предлагая мне понюхать.

Мы запланировали отправиться к Крикет в калифорнийскую пустыню в конце июля. Фрэнки был очень уклончив, когда я спросил, что будет с нашим крошечным синим домиком. (Позднее он признался, что проиграл его.) Он сгреб туалетные принадлежности Глори с превратившейся в святыню полочки в ванной – лосьон для волос с запахом лимона, мазь от экземы, непочатую пачку сосудосуживающего препарата против ее весенней аллергии – и выкинул все в мусорное ведро.

– Там, куда мы едем, нам это не понадобится, Волф, – сказал он, и я задумался, а зачем нам все это было нужно здесь.

В детстве я много времени проводил в общественной библиотеке Меркьюри. Фрэнки отправлял меня в читальный зал, рассудив, что это лучше, чем платить няне. Старшим библиотекарем была мисс Киттл, замкнутая брюнетка, которая, как и остальные библиотекари, еле меня выносила. Я не мог их в этом винить. Я воровал пончики с вечеров для престарелых, наводил беспорядок на полках и слишком долго задерживался в мужском туалете. И все же мне нравилась библиотека. Мне нравились книги. И особенно мне нравилась пухленькая мисс Киттл, от которой пахло ягодами.

За несколько недель до того, как мы уехали в пустыню, мисс Киттл удивила меня, окликнув по имени, когда я вошел в библиотеку.

– Волф Трули!

С мисс Киттл что-то было не так – щеки у нее порозовели, губы блестели, а густые темные волосы волнами ниспадали на плечи. Судя по выражению ее лица, она не собиралась меня ругать, что сбивало меня с толку.

– У меня есть кое-что для тебя, Волф, – сказала она.

Прежде мисс Киттл никогда не обращалась ко мне напрямую.

– И что же?

– Слышала, вы переезжаете в Санта-Софию?

Вблизи ее глаза были еще красивее.

– Там живет моя тетя Крикет, – ответил я.

– Я родом оттуда, – сказала мисс Киттл. – Мой отец все еще живет там. Я езжу к нему каждое лето.

– От Калифорнии далеко до Мичигана, – я почувствовал, что краснею.

– Пришлось переехать сюда, чтобы помогать ухаживать за Мим. Я скучаю по пустыне.

– А я буду скучать по зиме.

– А! – она подняла указательный палец, потом потянулась под стойку и достала большую тяжелую книгу. – Тебе не придется скучать по зиме.

– Правда?

– У тебя будет гора, – она протянула мне тяжеленный том. – «Гора среди пустыни».

Едва я увидел фотографию на обложке – снимок гранитного пика в обрамлении сосен, сделанный с вертолета, я понял, что с этой горой связана моя судьба. Подробности прыгали со страниц, словно трехмерное дежавю: вершина на высоте десяти тысяч футов, отправная точка поперечных горных гряд, сотни миль нетронутой природы, охотничьи угодья индейцев группы Агуа-Кальенте, место обитания снежных баранов, кугуаров, гремучих змей, количество осадков в десять раз больше, чем выпадает в пустыне у ее подножья, проливные дожди весной и осенью, метели зимой. Я никогда прежде не слышал об этом месте, но казалось, что я уже там бывал.

– Тебе стоит забраться на вершину, – сказала мисс Киттл.

– На вид довольно высоко.

– Бо́льшую часть пути можно проехать по канатной дороге, – она открыла книгу и показала фотографию на целую страницу. – Она поднимается почти вертикально. Гляди.

Так и было.

– Канатная дорога поднимает пассажиров от остановки «Пустыня» с климатом Мексики до остановки «Гора» с климатом севера Канады меньше чем за двадцать минут. От пальм к соснам.

– Класс… – выдохнул я.

– Оттуда можно подняться на вершину. Мне удалось только однажды, – призналась она. – Было облачно.

– Жаль.

– Может быть, попробую снова, когда этим летом приеду в Палм-Спрингс навестить отца, – сказала она.

– Попробуйте.

– Может быть, позову с собой тебя и твоего отца. Его ведь Фрэнки зовут? – она покраснела.

«О нет», – подумал я. Фрэнки никогда не ходил в библиотеку, поэтому у меня в голове не укладывалось, где эти двое могли встретиться.

– Верно, Фрэнки, – подтвердил я.

– Ты не знаешь, где в Санта-Софии живет твоя тетя?

– Верди-Вилидж, – ответил я, вспомнив, что рассказывал Фрэнки.

– Звучит знакомо. Кажется, это закрытая территория за воротами.

– Насчет ворот не знаю.

– Обычно в таких местах бывают поля для гольфа.

В Верди-Вилидж не было поля для гольфа. Или ворот. Или сверкающих бассейнов. Или теннисных кортов. Или декоративных фонтанов. Или асфальтированных дорог, если уж на то пошло. Санта-София была чистым пустынным городком, состоявшим в основном из охраняемых богатых кварталов.

Но позади торговых центров в миссионерском стиле, цветущих бугенвиллей цвета фуксии и разделительных полос из белого заполнителя и цветущих кактусов, за заброшенными железнодорожными путями, тысячи человек жили в квартале трижды перезаложенных разборных домов под названием Верди-Вилидж, размазанном по двум квадратным милям выжженной солнцем голой земли.

Первоначальные алюминиевые трейлеры двойной ширины с двускатными крышами выглядели обшарпанными, но в них хотя бы были электричество и водопровод, в отличие от второго слоя сооружений за ними – передвижных домов, проросших из семян, посеянных фирмами «Эйрстрим», «Коучмен» и «Фор Уиндз» [1]. Еще дальше за ними бродяги соорудили беспорядочную «корочку» хижин и лачуг, укрытие для экономических беженцев, психически больных и байкеров. Местные называли этот район Жестяным городом.

На его опасных улочках росли дети, которые были не по возрасту опытны, но, увы, казалось, всегда учились слишком поздно. В Жестяном городе было чертовски жарко – он поставил большинство рекордов штата по температурам больше сорока. Я все еще чувствую запах немытых тел и дважды пережаренных сосисок, сигаретного дыма и кошачьего дерьма и слышу недовольство, словно пробивающееся по радио сквозь помехи. Но больше всего я чувствую ветер, постоянно дующий через перевал Сан-Горгонио, полирующий землю и питающий заросли ветряков вдоль пустынных дорог.