Пять дней в горах - Лансенс Лори

Эти полосы прямых белых стеблей видны даже с восьми тысяч футов в гору. Потрясающий вид.

День первый

В ночь перед тем, как пойти на пик Ангела, я совсем не спал, но все же провалялся в постели почти до полудня. Наконец я встал, натянул одежду и отыскал теплые шерстяные носки, которые Берд подарил мне за два Рождества до того. Я завязал шнурки походных ботинок – впервые за год – и потянулся за рюкзаком, висевшим на крючке у входной двери. Подумав, я повесил рюкзак на место. Воспоминания об этом моменте потом долго будут преследовать меня. Потому что я решил, что мне больше не нужны ни швейцарский нож, ни консервы, ни вода, ни одеяла, и мне не хотелось, чтобы все это пропало зря.

На станции «Пустыня» я ждал последней, как мне тогда казалось, поездки в гору на канатной дороге и, прислонившись к стене, разглядывал других пассажиров. Трех туристок, с которыми я заблудился в тот осенний день, я не знал, но каждую из них приметил по разным причинам еще до того, как наши судьбы переплелись. Нола, Вонн. Бриджет.

Нола, женщина с проникновенным взглядом голубых глаз и аккуратно уложенными седыми волосами, прошагала мимо меня в алом пончо, и я, помнится, подумал, что это яркое красное пончо, наверное, можно увидеть даже из космоса. На ней были добротные горные ботинки, а на плече висел черный рюкзак. В тонких руках она держала потрепанный путеводитель. Я принял ее за экскурсовода из парка, которые водят короткие походы по широкой долине у подножья остановки «Гора».

Она первой вошла в кабину, которая должна была доставить нас от пустынного кустарника к горным лесным дебрям, и заняла место у окна с видом на пустыню. Одним хочется видеть, куда они едут, другие любят смотреть, где они только что были. Она обернулась и заметила, что я смотрю на нее. Я смущенно отвернулся.

Вонн вошла в кабину следом за группой молодых людей, с которыми, как я предположил, она и путешествовала. До того я видел, как она листала книги по истории американских индейцев в сувенирной лавке. Она была красива: черные волосы и смуглая кожа, острые скулы и полные губы. На ней были штаны цвета хаки и синее полупальто, напоминающее бушлат, а на ногах – ярко-зеленые шлепанцы, при виде которых я заключил, что она вовсе не собиралась в поход.

Мой отец, Фрэнки, говаривал, что существуют два типа людей: те, кто замечает, и те, кого замечают. По его словам, я был из первых, а он – из вторых. Фрэнки описал бы внешность Вонн как экзотическую, как обычно поступают, когда не уверены в национальной принадлежности человека. Я предположил, что девушка принадлежит к смешанной расе – белая и латиноамериканка, или белая и афроамериканка, или латиноамериканка и афроамериканка. Она заняла место у окна, выходившего на пустыню, и отвернулась от спутников.

Бриджет вскочила в кабину за секунду до закрытия дверей и протиснулась в середину. Ее высокий светлый хвостик раскачивался при каждом повороте милой головки. Она была опасно худа, завернута в несколько слоев лайкры, теплая на вид ветровка с флисовой подкладкой была завязана на поясе, а на ногах красовалась пара дорогих на вид беговых кроссовок. Когда она потянулась мимо меня, чтобы ухватиться за поручень, я решил, что обязан подвинуться.

У нее при себе был голубой сетчатый спортивный мешок, в котором я разглядел кошелек, три бутылки воды и три зерновых батончика в обертке из серебристой фольги. Я принял ее за старшекурсницу из колледжа, но, когда она посмотрела на меня и улыбнулась, я увидел светло-голубые глаза женщины хорошо за тридцать. Возможно, я задержал взгляд на секунду дольше, чем требовалось.

Канатная дорога работала по принципу двойного маятникового движения, когда одна кабина спускалась с горы, другая поднималась наверх. Она была подвешена на двадцати семи милях связанных канатов, натянутых между пятью огромными башнями, закрепленными болтами на скалистом склоне горы. У каждой из пяти башен кабинка перескакивала с одного каната на другой и раскачивалась, будто ярмарочный аттракцион, минуту или две, а то и дольше, если дул сильный ветер. Пассажиры получали незабываемые впечатления, особенно если ехали в первый раз. Когда мы приблизились к первой башне, я принял устойчивое положение. Женщина с хвостиком только что открыла бутылку с водой. Значит, новичок.

Кондуктор, которого я, к счастью, не узнал, объявил в микрофон:

– Приближаемся к первой башне. Дамы и господа, держитесь крепче, – и после театральной паузы добавил: – Будет качать.

– Что это значит? – спросила блондинка.

– Возьмитесь за поручень, – сказал я.

Но она меня не расслышала, потому что в этот самый миг раздался громкий удар, рывок, и кабина закачалась, а блондинка закричала, разлила воду и потеряла равновесие на мокром полу.

Подхватив ее под локоть, чтобы она не упала, я сделал вид, что мне не все равно.

Когда кабина перестала раскачиваться, плывя среди клочковатых серых облаков, женщина посмотрела мне в глаза.

– Мне кажется, я вас знаю.

– Я часто езжу по канатной дороге.

– Я раньше была на этой штуке только один раз и перед этим накачалась успокоительными, поэтому ничего не помню.

Я отвернулся, надеясь, что это поможет прервать разговор.

– Мне кажется, я вас знаю откуда-то еще.

– Нет.

– Не могу смотреть вниз. Сразу начинается… как это называют, когда в голове все начинает кружиться?

– Вертиго, – мрачно буркнул я.

– А еще так качать будет? – спросила она.

– Будет.

На другом конце кабины заплакал маленький мальчик. Он не боялся высоты и не испугался качки. Он плакал, потому что облака закрыли ему вид на пустыню. Я увидел, как пожилая женщина в красном пончо наклонилась и протянула плачущему мальчику свой бинокль. Она показала на разрыв в облаках, через который он мог разглядеть вдали горный хребет Санта-Роза. Мальчик улыбнулся, и женщина улыбнулась ему в ответ.

Блондинка рядом со мной продолжала разговор.

– Вертиго… Мне не столько кажется, что я упаду, сколько я боюсь, что прыгну сама. Разве не странно?

– Странно, – подтвердил я.

Когда она повернула голову, чтобы оглядеть кабину, ее хвостик коснулся моего подбородка, обдав меня ее ароматом – смесью бергамота и имбиря, которая показалась мне подозрительно приятной.

– Не думаю, что снова решусь на это на трезвую голову, – произнесла она.

Я задрал нос, чтобы вдохнуть воздух, врывающийся через открытые окна и несущий терпкую нотку шалфея, а мы тем временем продолжали подъем.

– Так ужасно бояться, – женщина рассмеялась, чтобы скрыть тревогу.

Она была права.

Мое внимание привлекла смуглая девушка в зеленых тапочках, которая, похоже, пялилась на меня с другого конца кабины. Я не мог понять, чем вызвано ее внимание и выражение лица. Она злилась, и я даже представить себе не мог почему.

По выработавшейся за годы привычке я обернулся, чтобы спросить своего друга Берда. Это случалось раз сто за год, прошедший после несчастного случая с ним. Я оборачивался, чтобы поискать его. Брал в руки телефон, чтобы позвонить. Берд был мне не просто другом. Он был моим единственным другом. Моим братом. У нас с ним все было общее. Даже день рождения был один на двоих. «С днем рождения, Берд», – мысленно прошептал я.

Женщина качнула хвостиком, открыла оба глаза и подняла голову, чтобы выглянуть в окно.

– В таком тумане ничего не видно. Но оно и к лучшему.

– Точно, – буркнул я.

– А на горе можно купить воду? – спросила она и тут же вскрикнула – мы подъехали к следующей башне.

По мере подъема воздух становился холоднее. Я чувствовал запахи сосновой смолы и холодного цинка от осадочных пород, остатков морских организмов, костей, корней и измельченных семян – древние ароматы, лучше всяких слов говорящие о потере. Я пытался отключиться от звуков болтовни нервничающей женщины. Безуспешно.

– Я вчера вечером нарушила режим, – пожаловалась она. – Я готовлюсь к триатлону и сейчас готова убить себя за то, что вчера за ужином позволила себе выпить «Маргариту». У меня уже обезвоживание. Одной бутылки будет недостаточно. Мы уже приехали?