Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Дядька, что нахмуренно все это время слушал речи старосты, подался было вперед, но Отер едва заметным жестом остановил его. Полно, мол, сам разберусь! И икнул.

— Не дави на сердце, Крив-воня, — невпопад хихикнул Отер и надолго приложился к поданому кувшину. — По всей Руси бед не счесть, где-то да опоздаешь.

— Это да, особливо, если идти не хочется. — мимоходом обронил толстяк и покосился на корчмаря.

— Не дав-ви, говорю! — разомлевший парень тоже ухнул по столу кулаком, как не так давно староста. Вышло грозно и громко.

— Полно, полно, — в притворном испуге отстранился голова. — Не гневись, витязь! Забыли. Уж со своей бедой мы сами сладим. А ты уважь хозяев радушных, погости чуток. Да и день клонится к закату, не на ночь же глядя в путь пускаться. А вечерок скоротаем за доброй похлебкой и крынкой-другой браги. У Перстри отменная бражка в погребах. Он то, скаредник, нечасто ее достает, однако ж для такого случая…

Хозяин едальни согласно закивал, не совсем понимая затею головы, но боясь перечить.

— А завтра в п-путь, — промямлись Отер, которому последний глоток уже порядком вскружил голову. — А то еще Вий ваш нагрянет…

И он громко захохотал, разнося гогот по пустой корчме. Дядька все же шагнул вперед, попробовал выхватить сосуд с хмелем из рук молодца, но тот оказался проворнее. Извернулся и показал язык бирюку.

— Что волком смотришь? — крикнул он бородатому молчуну. — Тоже выпей!

Староста как-то странно покосился на разбушевавшегося уже юношу, бросил косой взгляд через плечо и согласно кивнул:

— Обязательно выпьем, молодой витязь! Непременно! Перстря, а неси-ка нам своих самых крепких припасцев!

И послушный корчмарь вновь унесся в глубины подвала.

Дядька, понимая, что теперь хмельного парня не угомонить, кроме как с боем пытаться вытащить прочь, рискуя порушить пол деревни, только махнул рукой и проворчал:

— Вошли в гузно на полный лапоть…

После чего громко рухнул обратно на скамью у входа и, кажется, задремал.

1. Сказ про древнее чудище Вия да смекалку молодецкую (часть 4)

Голову изнутри будто клевали вороны.

Колотили острыми кривыми клювами, рвали нутро.

Тук! Тук-тук!

Отер с трудом открыл глаза и попытался проморгаться.

— Дядь! — негромко позвал он, однако вместо звука пересохшая глотка только вытолкнула из себя бессвязный хрип. С силой сглотнув ком, юноша повторил попытку: — Дядька-а-а!

Ответом ему была тишина да отдаленное кудахтанье кур.

«А вот когда селяне прочь бегут, они кур с собой тащат? Хвать в подмышки и со всех ног в чащи?» — отстраненно подумал парень и вдруг разом, остро вспомнил недавний разговор в корчме. А заодно и уяснил причину теперешнего своего состояния. Ох, прав был тятя, знать надо меру во хмелю! В висках плясали десятки бешеных кузутиков. К тому же где-то внутри быстро разрасталось что-то нехорошее, предчувствие недоброго. Только вот отчего то было, ухватить никак не удавалось.

Молодец еще немного полежал, собираясь с духом, но все же нашел в себе силы и сел одним махом. Из нутра вырвался стон неимоверного страдания. Его тут же замутило, повело, и он не глядя ухватился за торчащую корягу, которая на поверку оказалась ногой коровы. Собственно, буренка недовольным протяжным мычанием и известила незваного гостя о таком положении дел. Отромунд долго и без малейшего проблеска мысли в глазах пялился на рогатую скотину, и лишь получив хвостом по щекам, догадался отпустить окорок.

Очень скоро выяснилось, что довелось проснуться великому витязю не где-то в хоромах или, на худой конец, сенях старосты, а в хлеву. И что, судя по розовым лучам, проникающим в распахнутые настежь ворота, снаружи занималось чудесное северное утро. Чудесное всем, наверное, кроме Отера.

В проем вдруг заглянула упитанная рябая курица. Потопталась немного, порыла когтистой лапой примятое сено, выискивая зернышки, и покосилась на юношу выпученным глазом. Кудахтнула негромко, приоткрыв клюв, и вдруг молвила человеческим голосом:

— Ну ты, малой, и вляпался!

От удивления парень даже немного пришел в себя, перестав постанывать и кряхтеть. Он сидел, забыв моргать, и во все глаза уставился на чудо птицу.

— Это ты… как так-то? — промямлил он, пытаясь медленно встать на четвереньки. Почему-то такая поза для разговора с волшебной квочкой казалась ему самой подходящей.

— Последнюю мозгу хмелем вымыло? — ворчливо спросила кура, и только теперь Отер заподозрил неладное. Уж больно похож был голос у наседки на дядькин. Такой же вечно недовольный и пасмурный. Разве что излишне словоохотлива была несушка.

Ну а крепкий подзатыльник, что прилетел спустя мгновение на бедовую голову молодца, развеял остатки сомнений.

— Ох, баламошка! — раздалось теперь откуда-то сверху. Перепуганная же звонкой оплеухой курица унеслась прочь по своим птичьим делам. Борясь с вновь нахлынувшей дурнотой и вполголоса бранясь самыми последними словами, Отер с трудом поднял взгляд.

Над ним возвышался дядька и, судя по грозному лицу бирюка, парня не ждало ничего хорошего. Смутная тревога внутри быстро перерастала в убежденность беды.

— Говори уж, — обреченно просипел юноша и пополз к заполненной водой поилке для лошадей.

И дядька сказал…

За неполный час Отромунд, сын купца Вала из славного Опашь-острога, узнал несколько вещей.

Для начала, что он один из самых скудоумных остолбней, которых свет белый видывал да и в целом на всей Руси, даже если исходить ее из края в край от Ржавых степей до Большого камня, не сыскать такого остолопа. И что не будь дядька порукой одному молодому дурню, то бросил бы он его к чурам прямо в этой глуши на съедение гнусу и мошкаре, коих в сих краях вдосталь.

Следом молодец уяснил, что пить хмельное ему ни в коем разе нельзя даже по большим праздникам и на великое поминовение. Да даже на Деды ни чарочки, ни глоточка нельзя, ибо во хмелю некий буйный юнец не следит за своим помелом, что у него заместо языка во рту приделано, и что вообще в некоторых местах за такое уже давно бы кормил кое-кто раков на дне в обнимку с камнем за пазухой и добрым колом под ребрами.

И напоследок придавил беспощадный дядька новостью такой, что исходя из вышеозначенных пунктов подписался один бравый богатырь, который пьет, между прочим, как девка, помочь всей деревне и извести чудище, что селянами Вием зовется.

Такой вот удалец.

Подытожено было тем, что развел хитрый Кривоня одного сопляка жидкоусого, как младоумня. Уж не знамо, с каким умыслом, а вынудил дать слово верное. И ни уговоры, ни попытки дядьки утащить бражного молодца прочь не возымели успеха, потому как слишком силен был мед в голове да сладки хвалебные слова толстого старосты. После же бравый богатырь, дав клятву, с почестями вышел на воздух, якобы тут же идти одолевать зло великое, однако притомился в ближайшем хлеву. Где, собственно, до сего момента и прибывает.

Отер сидел у поилки, слушал и подавленно молчал.

— Дался голове этот Вий, — протянул он рассеянно. — Чужими руками хочет славу загрести аль чего?

Дядька, слегка выдохшийся от самой, наверное, бурной речи за всю свою бытность, лишь пожал плечами.

И оба надолго замерли в тяжких раздумьях. Даже дворовая живность и та слегка поутихла, не смея мешать мыслям витязей.

— Давай сбежим, а? — наконец негромко предложил молодец, косясь снизу вверх на бирюка. — За околицу, в чащу и ищи-свищи. Не пошлют же погоню, в самом деле…

И вспомнив участь местных стражников, юноша добавил шепотом:

— Да и некого слать-то…

Дядька только покачал головой. Нельзя, мол, клятву ты дал, крепкую. Предками поручился, родичами. И парень, уже и сам уразумев это, только вздохнул. Оно и понятно — коль так, коль нарушить данное обещание, то все пращуры рода поруганы будут, отвернется от него и от потомков всех доля да счастье. Но не то самое лютое было б в том. Каждый знает, что нет клятвопреступникам, кто слова своего не держит, ходу вольного по дорогам Руси, что каждый встречный может прирезать его, как куренка, и тем самым себе еще и добро сделает. И отчего-то и Отер, и дядька не сомневались, что гнусный староста растрезвонит на всю округу про такое…