Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

— Я смотрю, ты хвастун, каких… — начал было хозяин едальни, но тут от порога послышался голос. Звучал он певуче, сладко, даже приторно. Таким обычно изображали гусляры да скоморохи Кота Баюна, однако же вошедший уж на кого угодно мог походить, но только не на древнюю нечисть, сторожа дороги кощеевой.

— Что ж ты, Перстря, гостей дорогих стращаешь? Что они о нашем славном месте подумать могут, а?

В дверном проеме, занимая его почти полностью, объявился мужик. Был одет он опрятно и даже с некой вычурностью. На мясистом теле поверх широкой рубахи висело увесистое ожерелье из серебряных круглых пластин дивной работы. На каждом диске можно было разглядеть вытравленные узоры и рисунки. На кривых плотных ногах его были дорогие сапоги, непривычные и несуразные для деревенских жителей. Притом, что заправлены в них были самые простецкие порты. На голове посетителя покоился деревянный плоский венец старосты. Был он самой грубой работы, однако же, по виду толстяка, носил он его с достоинством таким, будто тот был никак не меньше, чем княжий. А под ним расплывалось в сальной улыбочке неприятное лицо. Бывают такие вот хари, которые изо всех сил стараются изобразить на себе благожелательность и даже любезность, а все равно отталкивают. Дело то ли в жидких усиках под влажными губами, то ли в ледяных рыбьих глазках, утопающих между щеками и бровями, то ли еще в чем. Вот глянешь, и становится понятно — гнусный тип.

Староста прошествовал мимо неподвижного дядьки, даже не удостоив того взглядом, и направился прямиком к столу Отера. Мимоходом мазнул пухлой рукой в воздухе корчмарю. Мол, сообрази нам еще по кувшинчику. И тут юноша узрел чудо из чудес — неприветливый до того хозяин едальни вдруг залебезил, засуетился, словно мальчонка на посылках, впопыхах перевернул одну из скамей и унесся шустрым лисом к леднику. И молодец чуть по другому взглянул теперь на устроившегося напротив толстяка, разом поняв, что не просто гнусная личность пряталась под личиной благожелательности на пухлой роже. Таился там жестокий и властный тиран. Не оттого ли никто не спешит праздновать Подвязание, не оттого ли прячутся по углам ворами в собственной деревне?

Староста меж тем закончил располагаться на куцей скамье и еще шире улыбнулся, глядя прямо в глаза Отера. Проворковал сладко:

— Нечасто такие достойные мужи наведываются в наши края. Сами понимаете, деревенька у нас глухая, отдаленная. Не всякий богатырь забредет! А вы, я погляжу, оружный, сразу ясно, витязь опытный, бывалый.

От старосты, исходящего патокой, хотелось отстраниться, но молодец понимал, что надо чтить законы гостеприимства. Даже если оказывают тебе их донельзя скользкие и неприятные люди. Что уж, поблагодарим, уважим, не переломимся.

— Гой еси, голова местный, — стараясь изо всех сил придать голосу приветливые нотки, ответил молодец. — Поклон низкий за хлеб-соль, за трапезу щедрую. Прав ты, путь наш неблизкий за спиной, да впереди еще длиннее дорога. Звать меня Отромунд, сын купца из Опашь-острога, а то мой…

Толстяк всплеснул руками так ловко и быстро, что юноша невольно дернулся. Экий шустрый для своего склада.

— Ой да как не уважить доброго человека. Из таких дальних краев к нам на север. И без сопровождения ратного добраться. Вот уж точно богатырь! Да что ж это я, экий грубиян. Величать меня Кривоней, великим головой сих мест, урочища славного, что Нижними Бздунами именуются, и богатых округ да лесов… А вы кушайте, кушайте! Нам-то никаких хлопот!

«Ага, никаких, — подумал юноша, не спеша отправляя в рот оставшийся ломоть оленины. — Вся ж щедрость из припасов корчмаря. А какой себе чин насочинял, а? Эвона как завернул. Не у каждого князя именование такое длинное. А все ж, как ни крути, Кривоня и есть!»

Толстяк, которому неведомы были пасмурные мысли молодца, взирал на того с самым нежным видом, подперев складки подбородка пухлыми руками. Словно сына родного после многих лет разлуки повстречал.

Отер кинул беглый взгляд на дядьку, и тот нахмурился, давая понять, что лелейный староста неспроста притащился в корчму следом за ними. Жирный пройдоха явно что-то хочет. Парень незаметно кивнул, откинулся к стене и с ленцой бросил:

— А что, голова, беда какая у вас здесь? Я у корчмаря вот хотел вызнать, да он все отнекивается.

— Ой, да из него разве чего вытянешь, — Кривоня уже растянул улыбку так, что, казалось, морда его треснет поперек. Аж складки перед ушами образовались. — Молчун известный. Старый вояка.

И тут же, в мгновение ока переменив личину на скорбно-серьезную, вздохнул:

— А у нас да, у нас беда… — Он опустил глазки на стол, сообразив самый сокрушенный вид, и добавил негромко. — Чудище нам докучает… Вий.

От юноши не укрылось, как на краткий миг в него был пущен едва заметный колючий холодный взгляд головы. Что, богатырь, не струхнул?

За спиной Кривони длинно и витиевато выбранился дядька.

— Так с чего ты, голова, решил, что-то Вий вам докучает?

Они вот уже без малого часа два сидели в корчме, гутаря про беду, что на деревеньку обрушилась. Вся закуска давно была подъедена (прижимистый хозяин не спешил нестись с добавкой, а Отер и не настаивал), и на столе перед старостой и молодцем сменялись лишь кувшинчики с брагой. Других посетителей, коль не считать облюбовавшего скамью у входа дядьки да присевшего на край дальней бочки Пертстри в едальне так не объявилось. То ли и впрямь чудище невиданное застращало, то ли понимали, что не след лезть, когда Кривоня важный разговор ведет с пришлым.

— Мы поначалу, как эта махина ворота проломила, подумали, что может какой упырь разожравшийся аль утопляк с голодухи берега попутал да ломанулся в деревню посреди бела дня. — Староста глотнул крепкого и утер рукавом холеной рубахи губы. Неприятно причмокнул. — Молодчики-то наши все ребята бывалые, крепкие, не один раз набеги всякой дряни отражали. Ну, они и в копья… Видал, небось, что от запоров наших осталось. А значит и пыль видел черную, что по земле стелется…

Юноша только кивнул. Хоть и мельком, а заметил черную сажу на пустыре, но значения не придал. Мало ли, может костры жгли вдоль дорог, праздник грядет все же. Может сено под урожай огню «молили».

Кривоня дернул углами рта, поморщился, словно от досады. Помолчал и добавил сквозь зубы:

— Так это все, что от тех молодчиков и осталось, — староста тяжко вздохнул, и Отромунду вдруг почудилось, что впервые в голосе и в лице неприятного этого толстяка проскользнуло что-то настоящее, искреннее. Печаль?

Но Кривоня почти сразу взял себя в руки и продолжил, по-деловому сложив перед собой ладони. Сплел пухлые пальцы лесенкой:

— Дело-то как было. Чудище только ворвалось, так сразу и замерло. Прямо посреди площади, что к идолам ведет. Люд-то с перепугу даже попрятаться не успел, все больше носились да визжали, а тут глядят — неподвижна тварь. Пошел шепоток, что пращуры зло остановили, заставили остолбенеть. Да и впрямь похоже было. Чего уж греха таить, и во мне надежда такая разгорелась. Стражники наши, все ребята местные, давай гадину окружать. Пращуры не пращуры, а для верности добрым железом истыкать лишним не будет. Да только тут…

Староста не выдержал, хватанул кулаком по столу да так, что задребезжали пустые тарелки, а один из кувшинчиков подпрыгнул и опрокинулся, заливая темные доски пенной жижей. Хорошо так приложил, крепко, не делано.

— Я аккурат саженях в двадцати был от площади… Только и успел приметить, как по уродливому телу чудовища синюшная рябь прошла, а дальше… Что-то случилось, я толком и не разобрал, а все парни наши уже пеплом жарким в пыль оседают. Без грохота, без шума, — голова вдруг перешел на шепот. — В один миг сгубил дюжину храбрецов. Махом!

Отер недоверчиво поглядел сначала на Кривоню, а после покосился на корчмаря. Перстря лишь понуро кивнул, все так, мол, не привирает голова. Не зная, что и думать, парень лишь молчал и ждал дальнейшего рассказа. И толстяк, вновь отпив браги, продолжил:

— Тут-то народ разом и смекнул, что тикать надо. Народ он же такой, как опасность, то сразу нутром чует. Тут все и в рассыпную, через дальние ограды да в леса. Кто куда, в общем. Неделю, не меньше, по чащам да оврагам прятались, боялись нос показать. Все думали, как теперь дальше жить, куда податься…