Дурак. Книга 2 (СИ) - "Tony Sart"

Выставили копье.

Шли.

Еще миг, другой, и вонзятся острые стальные жала в брюхо, порвут плоть…

И тут злыдни, не приученные к ратному делу, не знающие военной выучки, сдали. Все трое истошно завопили, заголосили и стали носиться взад-вперед по телу чудища. От страха они не знали, куда деваться, как спасаться, но и просто так покидать свою недавно найденную ездовую страшилу боялись. Так и метались беспорядочно, сталкивались друг с другом, цеплялись за цепи и оковы.

— И как? — запыхавшись, верещал Еропка, мимоходом отвешивая тумаков старшому. — Перепугались людишки? Навалили теплым в портки? Что теперь делать, а? Думай, ты, как его… А-а-а, чтоб тебя.

Стражникам оставалось не более пяти-шести шагов, когда голосящий Еропка запнулся в очередной раз за одно из ржавых колец, покатился кубарем назад и, чтобы не рухнуть в площадную пыль с этакой высоты, ухватился за уши чудища, потащил на себя.

И в этот самый момент буркала твари открылись.

Взметнулись вверх, собрались в частые складки уродливые наросты на веках, сложились на лбу в морщины, глянули на свет белый бледно-желтые огни глаз, что веками таились в плену…

Сельские стражники даже не поняли, что случилось.

Просто все они, те, кто шел полукругом на бой с тварью, вдруг испарились. Осыпались мелкой гарью на сухую землю. Все, кто был, кто остался сражаться, а не сбежал в ближайший лес с бабами и детьми, теперь развеялись, подхваченные налетевшим ветерком.

Никого.

И ведь чудо дивное — не было ни пламени горячего, ни волшбы, ни даже черных молний, коими любят умруны-ератники бить… Нет. Просто там, куда взглянула тварь, нынче не осталось живых.

В гробовой тишине, разом опустившейся на онемевшую деревню, Еропка медленно отпустил уши урода. Веки медленно наползли обратно, скрывая под собой смертельный взгляд. Парит чудище над землей, так и оставшееся безучастным ко всему.

— Вот… это… — сдавленно пролепетал ошарашенный Разлямзя. — Да вы представляете, каких мы дел наворотим с этакой лютостью? Это же…

Он задохнулся от возбуждения, схватил за щуплые плечи братьев и затряс их:

— Это же! Мы так сможем кошмарить не одну… а две, нет, три деревни!

— Брешешь! — недоверчиво скривился Баляба.

— Да чтоб мне на кикиморе жениться! — взвился разволновавшийся не на шутку старшой. — Ты видел, чаво эта страховидла с людями понаделала? В пылюку в один миг! Ух, заживем! С трех деревень будем дань трясти!

Еропка, который тоже уже начал прикидывать возможный барыш, закивал и захихикал:

— Да, дело говоришь, братец! Голова! Мы на чудище приезжаем, человечки по лесам да полям словно мыши, а мы бери, что хочешь! А, Баляба, смекаешь?

Но прижимистый Баляба только вздохнул и, сокрушенно махнув лапой на разлетающиеся горстки пепла, пробормотал:

— Столько сапог загубили…

* * *

Озерцо, тихое и спокойное в это время города, замерло недвижной гладью по правую руку от путников. Казалось, оно поглотило в себя синее небо, пушистые, словно пух, облака, и даже само светило решило ненадолго остановить свой путь и охладиться в свежей воде. Вон, лежит теперь на дне, разомлело.

Впрочем, два человека, что шли по крутому берегу, совсем не обращали внимание на причуды природы. Оно и понятно — таких вот озер, речушек и просто заводей на их пути попадалось за последнюю неделю невиданное множество. Тьма, как любили выражаться гусляры-сказители, желая подчеркнуть неисчислимость чего-то. И вот эта самая тьма уже мало трогала путников и даже порядком поднадоела, потому как заместо привычного на югах прямого пути приходилось им постоянно то обходить какую-то водную преграду, то переправляться вплавь, то искать брод. И дня не проходило, чтобы не нужно было лезть в не по летнему студеную воду. Так что коль хочется солнышку ясному резвиться, пусть плещется, а мы уж как-нибудь бережком-краешком.

Сочная трава, мелкая в этих краях, больше похожая на ворс, мягко шуршала под ногами. В воздухе носилась пыльца от пушистых дикоцветов, уже кое-где красовавшихся сизыми и желтыми цветками. Редкие леса полнились щебетом птиц, да и все вокруг словно было утопало в звуках жизни. Хорошо, ладно. Так и не подумать, что под любой корягой мог валяться до поры заложный покойник аль шляться где мертвяк, оставшийся от сгинувшего лесника.

«Диковинно это, конечно, — думал Отромунд, вскарабкиваясь на очередной валун и стараясь уцепиться за густой ковер мха. — Сколько говаривали старики, мол, раньше все по укладу было, что для дурной нежити и порядки свои были, и время ночное, что даже самые злющие упыри да вурдалаки норовили поскорее убраться в свои схроны с первыми лучами солнца. Я вот сколько раз себе такое пытался вообразить, а никак не могу. Мрачно, жуть. А мертвяк он что, особый какой-то? Сколько раз видел трупарей и посреди желтых полей, и в сочных зеленых дубравах. Их же ж наоборот среди такой пестроты и видно лучше, и рубить сподручнее. Эх, нагоняли небось страху седые ворчуны, вот и всех делов…»

Думал такое и брел себе дальше, утопая в податливом мхе.

Дядька, что шел следом, тоже о чем-то помышлял, да только туманны и расплывчаты были думы его даже для самого бирюка.

Края волотов они покинули с первыми по-настоящему теплыми деньками, почти весь остаток весны проведя по ту сторону заливов. Каменные исполины больше не норовили сгубить мелких людишек, да и вообще, казалось, потеряли всякий интерес к ним. Видать, крепкой была порука мертвой богатырши. Хоть и младше по крови была поляница, а все ж, по всему видать, давно сыскала уважение. Дни тянулись бесконечной однообразной чередой, и юноша с дядькой все больше проводили иль за праздными делами, иль за ленивыми рассуждениями о дальнейшем нелегком пути. И лишь вечером, после того как горящее колесо светила закатывалось за далекие холмы, садились они на облюбованной полянке средь валунов и долго, порой до самой зорьки, беседовали с Марьей. Многое рассказывала поляница путникам, про времена древние, про битвы славные, про вещи чудесные да ворогов невиданных. И потому, как пришла пора собираться в путь-дорогу, было в котомке знаний странников немало поклажи.

Прощались с богатыршей скупо. Неуклюже ударили по рукам, пожелали друг другу благ да доли славной и разошлись. Не мог уразуметь Отер, отчего могучая воительница так задержалась в северных землях вместо того, чтобы идти свою месть вершить, а в то, что ради них — никак не верилось. Никто они ей, чтобы свой путь о колено ломать. А все же…

Волоты, знамо дело, не провожали их вовсе, а может даже и не сразу обнаружили пропажу двух людей, ну да чуры с ними, с этими глыбами. Унесли ноги, и ладно.

Пока шли к заливам хладным, пока ладили плот сносный да правили к родным берегам много думал юноша, доведется ли еще свидеться с девой поля, еще повести беседы тихие. Было в этой неистовой мертвячке что-то такое… то, что не каждому выпадет. Словно приоткрывал ты завесу былого, заглядывал сквозь века. Без прикрас, без словоблудия гусляров да без домыслов стариков, а напрямки. И было от этого внутри одновременно и тоскливо, и сладостно.

Поначалу Отер даже думал записывать что из сказаний Марьи, дабы потом, как доведется вернуться в Опашь-острог, перед тятей знанием сокровенным похвастаться да старикам нос утереть, мол, не так все было, дурни седовласые. Собирался, да только дядька лишь глянул искоса и хмыкнул:

— Брось. Не поверят. Засмеют. Или того хуже…

И парень как-то сразу понял, согласился. Слишком хорошо он знал, как толпа может аукнуться на то, что в привычный их быт не вписывается. Так что уж лучше сами послушаем, на ус помотаем.

Дорога складывалась ладно. Лето, молодое северное лето, баловало теплом, чтобы почти тут же извести мошкарой и гнусом. Как говаривали у них в остроге — одной рукой по макушке гладит, а другой на лапти гадит. Вот прям в самый раз присказка оказалась.

На восток был путь неблизкий. Именно там и стоило по словам Марьи искать хоть какой след неведомых полканов. Пробираться решили через чащобы аккурат между Вьялищем и Ладославом, дабы и в болота бескрайние не угодить и крюк не давать в сотню верст. Да только кто ж знал, что здесь заводей этих проклятущих пруд пруди…