Системный Кузнец VIII (СИ) - Мечников Ярослав

— Спасибо, — я полез за кошелём. — Сколько?

— Успеется, — отмахнулась Инга, но глаза снова метнулись к лестнице. — Ты бы… ты бы с девочкой поговорил сначала… Чёй-то она вся в слезах убежала? Знамо с тобой беседу вела.

Имя дочери повисло в воздухе. Смотрел на трактирицу, и та поняла — лучше не надо.

— Дела ещё есть, — отрезал мягко, но твёрдо. — Спасибо, Инга. За всё спасибо.

Развернулся и пошёл в прохладу вечера, чувствуя, как спину сверлит материнский взгляд.

Пять минут — время пошло.

Стоял у повозки, прислонившись спиной к борту, и смотрел, как небо на западе наливается сумерками. Черныш в загоне заворочался и фыркнул.

— Знаю, брат, — прошептал я, похлопывая коня по мощной шее. — Спокойная жизнь отменяется — снова дорога.

Внутри кипела досада, но не на Лизу и даже не на судьбу — на себя, что расслабился, позволил бдительности уснуть под тёплым одеялом и сытным ужином. «Одна ночь, — думал, глядя на темнеющий горизонт. — Хватило одной ночи, чтобы провалить легенду к чертям».

Скрипнула задняя дверь таверны. Первым показался Брок — шёл вразвалку, ковыряя в зубах какой-то щепкой — походка слегка неуверенная от похмелья. Следом выплыл Ульф, щурясь от вечерней прохлады, широко улыбался, увидев меня. Ульф был счастлив просто потому, что сыт и видит друга. Брок шёл с видом хозяина жизни, которого незаслуженно обидели головной болью.

Они подошли к повозке. Охотник сплюнул щепку под ноги и вопросительно поднял кустистую бровь:

— Ну? Чего стряслось, что из-за стола выдернул? Только не говори, что ты опять решил какую-нибудь железку ковать.

Молча смотрел на него несколько секунд.

— Ты язык за зубами держать умеешь, дядюшка Горн? — спросил Брока тихо, но улыбка с лица Ульфа сползла, гигант втянул голову в плечи. — Или это умение у тебя отшибает напрочь, стоит только вину попасть в глотку?

Усатый нахмурился искренне и непонимающе.

— Ты о чём, щегол? — прорычал мужик, в голосе прорезались опасные ноты. — Чего морду скривил, как будто я у тебя последний медяк украл?

— О том, что ты вчера ночью рассказал толстушке, — отчеканил я, не отводя взгляда. — Всё рассказал: про меня, про артефакт, про то, как мы тварь убивали в замке.

Повисла тишина — слышно было, как Черныш жуёт сено. Лицо охотника вытянулось, сначала недоумение — тот, кажется, правда не помнил, но потом, видимо, в памяти всплыли обрывки разговора, а в глазах мелькнул испуг, который сменился злостью…

Брок отвёл взгляд, шаркнул сапогом по земле и буркнул:

— Каспар, пёс старый… Это он споил меня, бес. Лил и лил, будто в бочку бездонную. Я ж не железный, Кай! Я человек! Душа горела, Йорна вспоминали…

Мужик не извинился — гордость не позволяла, просто искал виноватых, как делал всегда. Я выдохнул, чувствуя, как злость перегорает, оставляя усталость. Какой смысл орать? Сделанного не воротишь — тайна раскрыта, и теперь наша безопасность зависит от честности трактирщицы и её болтливой дочери. Хлипкий фундамент.

— Ладно, — оборвал его оправдания. — Проехали, но теперь мы здесь под прицелом. Если слухи поползут, а они могут поползти — нам конец.

Развернулся к повозке и выдернул из сена тюк с одеждой, принесённый Лизой.

— Разбирайте.

Ульф первым потянулся к вещам — огромные руки извлекли бурый кафтан.

— Ух ты… — выдохнул гигант. — Большой! Мягкий! Как мишка!

Детина натянул кафтан поверх засаленной рубахи. Одежда села идеально — видимо, тот кузнец Йонас, для которого вязали вещь, тоже был не промах в плечах. Ульф погладил себя по груди и счастливо пророкотал:

— Ульфу нравится. Ульф красивый.

Я невольно усмехнулся — хоть у кого-то всё хорошо.

Брок же принял стёганую жилетку с явным скепсисом. Повертел в руках, понюхал.

— Это что, из бабкиного сундука достали? — проворчал мужик, но всё же скинул прокуренный плащ и нацепил обновку. Жилетка оказалась впору. — М-да. Вид теперь такой, будто я репу на базаре продаю, а не зверей бью.

— В этом и суть, — сказал, надевая суконную куртку. Та легла на плечи удобно, не стесняя движений. — Мы мирные путники — торговцы, беженцы, и выглядим соответственно.

Окинул взглядом наш разношёрстный отряд — выглядели и правда нелепо.

— Завтра на рассвете уезжаем, — бросил, завязывая тесёмки на горле. — Подальше от этого места, пока не поздно.

Брок сплюнул, чертыхнулся сквозь зубы, но спорить не стал.

— Демоновы дети… Только пригрелись — ладно, так и сделаем. Коня накормил, командир?

— Инга достала овёс. Пойду погляжу и поем напоследок — день был длинный.

Мы вернулись в таверну. Зал встретил теплом и возросшим шумом — свечи горели ярче, тени плясали по углам. Я прошёл к стойке, стараясь не смотреть в сторону лестницы, но периферийным зрением продолжал сканировать пространство. Взял у молчаливой Инги миску с кашей, кусок хлеба. Ели машинально — нужно восстановить силы.

Взгляд скользнул по залу и споткнулся. В дальнем углу, в тени, сидел Томас — тот самый молодой стражник. Парень смотрел на меня и улыбался. Улыбка человека, который вытянул козырной туз, когда все думали, что у него пустая рука — торжествующая, неприятная ухмылка. Томас поймал мой взгляд, чуть приподнял кружку в салюте и медленно отпил.

У меня внутри сработала сирена, как в части перед срочным выездом. Инстинкт орал: «Опасность!».

Я медленно опустил ложку, встал и подошёл к стойке. Инга как раз пересчитывала медяки.

— Овёс…? — спросил ровно, не оборачиваясь на угол с Томасом.

— В подсобке стоит, как уже сказала, — кивнула хозяйка. — И припасы в дорогу собрала — все там, уже уезжаете? Грут заберёт?

— Завтра рано поедем. Грут заберёт, да.

Я чуть наклонился к ней.

— Инга, а этот… Томас. Чего он лыбится? Праздник какой?

Женщина подняла глаза, проследила за моим взглядом и пренебрежительно пожала плечами.

— Да кто ж его разберёт, сынка торгашеского… Себе на уме парень — нос задирает, считает, что мы тут все навоз под его сапогами. Может, премию ждёт или письмо из дома. Не бери в голову, Арн. Он безвредный, только спеси много.

«Безвредный», — эхом отозвалось в голове.

Я знал этот тип людей — «безвредные», пока не почувствуют власть, или пока не найдут чужое слабое место.

— Надеюсь, — соврал я. — Инга, у тебя бумага есть? И перо с чернилами? Мне… записи сделать нужно перед дорогой.

Она нырнула под прилавок, порылась там и выставила передо мной потрепанный лист пергамента, гусиное перо и глиняную чернильницу.

— Держи.

— Спасибо.

Я сгрёб письменные принадлежности. Спиной чувствовал липкий взгляд из угла.

Дело пахло керосином.

— Ульф, Брок, — бросил своим, проходя мимо их стола. — Овёс в подсобке — загрузите в повозку.

Не дожидаясь ответа, направился к лестнице. Ступени скрипели под ногами, уводя в темноту второго этажа. Я поднимался, а уши ловили каждый звук позади — будто на автомате, будто предчувствовали неладное.

Стоило скрыться за поворотом лестницы, как услышал шаги сзади — размеренные и осторожные — шаги охотника, идущего за добычей. Считал ступени — три, четыре, пятая скрипнула протяжно, как старая телега.

Шаги за спиной замерли.

Я продолжал подниматься, не ускоряя темпа — моя ладонь была мокрой, усталость, что копилась сутками, никуда не делась.

Коридор второго этажа встретил полумраком. Единственная масляная лампа в конце прохода чадила, отбрасывая тени. В коридоре пахло старым деревом и сушёной лавандой — запах казался приторным. Я дошёл до своей двери — достал ключ и потянулся к замку. Замер, вслушиваясь.

Тишина.

«Паранойя?» — спросил себя. Может, постоялец пошёл отлить и передумал, или ещё что?

Вставил ключ в замок, провернул, толкая дверь внутрь. Дерево поддалось, я зашел внутрь и стал закрывать, когда та упёрлась во что-то или в кого-то — чья-то рука в кожаной перчатке легла на косяк, блокируя. В полумраке блеснули белые зубы.

— Не спеши, путник, — голос прозвучал рядом.