Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей

Тяжелый скрип массивных дверей главной башни разорвал тишину. Створки распахнулись медленно, театрально, словно открывая занавес перед последним актом трагедии. Из темного проема появились фигуры наставников — двенадцать воинов в потертых кожаных доспехах, на чьих запястьях мерцали десятки рун. Каждый из них был живой легендой, прошедшей через Игры, выжившей в бесчисленных сражениях, поднявшейся к вершинам Рунной силы по лестнице из трупов.

Они двигались размеренно, с достоинством тех, кому нечего стыдиться и некого бояться. Их лица были непроницаемыми масками, отточенными годами наблюдения за чужими смертями. Возглавлял процессию воевода Ладожский — высокий, широкоплечий, с прямой осанкой и суровым, изуродованным шрамом лицом.

Процессия поднялась на возвышение. Наставники выстроились полукругом за спиной воеводы. Гдовский стоял третьим слева — огромный, словно медведь, с непроницаемым выражением лица. Но я заметил, как его взгляд скользнул по нашей поредевшей команде, и на мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Или мне просто хотелось это увидеть.

Остальные сохраняли на лицах выражения абсолютного безразличия. Они уже видели сотни костров, тысячи опустошенных лиц, и давно перестали испытывать что-то, кроме профессионального интереса.

Ладожский окинул площадь тяжелым взглядом, медленно поворачивая голову слева направо, словно пересчитывая выживших. В отсветах погребального костра его лицо казалось отлитым из красной бронзы — неподвижное и суровое, лишенное даже намека на человеческие эмоции. Он поднял правую руку, и на площади воцарилась абсолютная тишина.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прогремел над площадью, эхом отражаясь от древних стен. — Вчерашний Прорыв стал неожиданностью для всех нас. Здесь, на Полигоне, отгороженном от остального мира защитными барьерами, это крайне редкое явление. За последние пятьдесят лет подобное случалось лишь трижды!

Он сделал выверенную паузу, позволяя словам осесть в наших умах. Прорыв на защищенной территории был почти невозможен. И все же он произошел. Именно с нами, именно сейчас. Совпадение? Или чей-то злой умысел? Этот же вопрос читался в глазах других кадетов.

— Я вижу ваши взгляды! — продолжил воевода, и его голос приобрел металлические нотки. — Вижу едва сдерживаемую ярость в ваших глазах! Вы смотрите на нас и думаете — почему? Почему мы не пришли на помощь? Почему не встали рядом с вами плечом к плечу? Почему позволили вам истекать кровью, пока сами наблюдали из безопасности башни?

По рядам выживших прокатился глухой ропот — шелест десятков голосов, сливающихся в единый недовольный гул. Кто-то не сдержал проклятия, прозвучавшего особенно громко в наступившей тишине. Кто-то сплюнул на камни — жест презрения, граничащий с вызовом. Свят рядом со мной буквально вибрировал от едва сдерживаемой ярости, и я чувствовал через нашу связь, как он борется с желанием выкрикнуть все, что думает об этих «наблюдателях».

— Мы не вмешались сознательно! — Ладожский повысил голос, и его слова обрушились на нас как удары молота. — Не из жестокости, не из безразличия, не из трусости! Мы не вмешались, потому что это был ваш экзамен! Ваше испытание! После окончания Игр, в реальной жизни, когда Прорыв откроется в вашем городе или деревне, дюжина десятирунников не материализуется у вас за спинами! Сражаться придется самим! Защищать своих близких придется самим! Умирать, если потребуется, придется тоже самим!

Логика была железной, неопровержимой, но от этого не становилось легче. Полторы сотни трупов в погребальном костре казались слишком высокой ценой за урок самостоятельности. Слишком много крови за одну ночь. Слишком много оборванных жизней за право называться рунными воинами.

— Прорыв, который вы встретили, был достаточно мощным, — продолжил воевода, и впервые в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение? — Вторая категория, близкая к третьей. С таким не каждый гарнизон справится, даже имея в своих рядах опытных воинов. Но вам это удалось!

Он обвел нас взглядом, и мне показалось, что на мгновение в его глазах мелькнула искренняя гордость. Но это длилось лишь секунду — маска беспристрастности тут же вернулась на место.

— Вы выстояли и закрыли его! — тон Ладожского стал торжественным, почти пафосным. — Да, ценой крови! Да, ценой многих жизней! Да, ценой той ярости, которая сейчас разъедает ваши души подобно кислоте! Но вы справились! Вы доказали, что достойны называться ариями! Достойны носить руны на запястьях!

Красивые слова, красивые и справедливые, но они звучали фальшиво на фоне полыхающего костра. Какая гордость может быть в том, что мы выжили, а наши товарищи — нет? Какая честь в том, что мы стоим здесь, а они горят?

— Большинство из вас показали себя настоящими героями! — воевода продолжал свою речь, повышая голос с каждой фразой. — И те, кто сейчас стоят передо мной — окровавленные, но не сломленные! И те, кто горят в очищающем пламени у меня за спиной! Я воздаю почести вам всем — и живым, и мертвым! Вы с честью прошли испытание, которое сломало бы многих!

Ладожский поднял правую руку, приложил ее к груди и склонил голову — жест наших предков, которым арии воздавали дань павших героев. Это был жест, исполненный торжественности и уважения. Наставники за его спиной повторили движение с идеальной синхронностью.

Мы ответили тем же — сотни рук поднялись к груди, сотни голов склонились в молчаливой почести товарищам. Момент был одновременно торжественным и бесконечно горьким. Признание нашего мужества не вернет мертвых, не исцелит раны, не сотрет из памяти кошмары прошедшей ночи. Не заставит забыть предсмертные крики, не смоет с рук кровь друзей.

— В виду наступления чрезвычайных обстоятельств, — воевода выпрямился, и его голос снова стал деловым, лишенным эмоций, — мы с наставниками приняли нестандартное решение. Решение, которое нарушает вековые традиции, но продиктовано необходимостью.

Он сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Первый этап Ежегодных Императорских Игр для ваших команд завершается досрочно! — объявил Ладожский.

Площадь наполнилась гулом голосов. Досрочно? Без финального отбора? Это было неслыханно, это противоречило всем правилам, всем традициям, установленным веками!

— Сражений на аренах не будет! — воевода повысил тон, перекрывая нарастающий шум. — Отбора — тоже! Все, кто пережил Прорыв, кто стоит сейчас на этой площади, автоматически переходят на второй этап!

Я почувствовал через связь волну облегчения от Свята и Юрия. Нам не придется рисковать, сражаясь одновременно с разными соперниками и путаясь в движениях из-за кровной связи. Не придется сражаться с товарищами по команде за право идти дальше. Не придется смотреть в глаза тем, с кем делили кров и хлеб, зная, что через минуту один из нас будет мертв. Прорыв сделал за нас грязную работу, отсеяв слабых самым жестоким, но честным образом.

— Второй этап Игр начнется завтра с первыми лучами рассвета! — подытожил воевода. — Вы будете предоставлены сами себе! Никаких наставников за спиной! Никаких правил, ограничивающих ваши действия! Никаких запретов на методы достижения цели! Только вы и еще одиннадцать объединенных команд в других Крепостях!

Он замолчал и оглядел нас еще раз.

— Ваша главная задача предельно проста — выжить! — голос Ладожского стал жестким как сталь. — Второй этап продлится девять месяцев. Девять месяцев борьбы, крови и предательств. Либо он завершится досрочно — если кто-то окажется достаточно сильным, хитрым или удачливым, чтобы объединить под своим началом кадетов всех двенадцати Крепостей!

Девять месяцев. Три четверти года в постоянной борьбе за выживание, в ожидании ножа в спину, в страхе перед ядом в пище. И это в лучшем случае. В худшем — кто-то окажется достаточно могущественным, чтобы сломить сопротивление остальных и захватить абсолютную власть.

— Как вы добьетесь победы — ваше дело! — воевода развел руками, словно умывая их от нашей дальнейшей судьбы. — Война, дипломатия, предательство, союзы, обман, подкуп — все средства хороши! Единственное ограничение — вы не можете покинуть территорию Полигона. Все остальное — на ваше усмотрение!