Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей

Какая ирония — свобода действий в клетке. Мы можем делать что угодно, но не можем уйти. Можем убивать друг друга любыми способами, но не можем спастись бегством.

— Помните одно! — воевода повысил голос до крика. — Основной закон Игр остается в силе! Все, что случилось на Играх, остается на Играх! Никакой мести за пределами Полигона! Никаких претензий к семьям погибших! Но я призываю вас помнить и другое — помнить, кто вы есть! Помнить, что такое честь ария! Честь Рода! Честь Империи, которой вы служите!

Пустые слова о чести звучали особенно цинично на фоне полыхающего погребального костра. Какая может быть честь в тотальной резне? Какое благородство в убийстве товарищей? Какая слава в том, чтобы выжить, пройдя по трупам?

— У вас есть ровно час! — объявил Ладожский, понижая голос. — Час, чтобы попрощаться с наставниками, получить последние наставления и задать вопросы! После этого вы войдете во внутренний двор Крепости, и второй этап официально начнется! Используйте это время с умом — это последний шанс получить совет от тех, кто прошел этот путь до вас!

Воевода снова окинул нас взглядом — долгим, оценивающим, словно прикидывал, кто из нас доживет до конца.

— Удачи вам, ребята! — произнес он с неожиданной теплотой в голосе. — Я не говорю «прощайте» — я говорю «до свидания»!

Воевода развернулся и направился к башне размеренным шагом человека, выполнившего свой долг. Наставники спустились с возвышения и разошлись по площади, каждый направляясь к остаткам своей команды. Кадеты начали стягиваться к ним небольшими группами — последний сбор, последние слова, последний шанс услышать что-то важное.

Мы подошли к Гдовскому — жалкие остатки некогда многочисленной седьмой команды. Из восьмидесяти человек, начавших Игры три месяца назад, осталось меньше двадцати.

— Что ж, — начал Гдовский, и его голос звучал глухо, устало. — Поздравляю, что дожили до этого дня. Вас намного больше, чем я ожидал увидеть после Прорыва!

— Вы могли помочь! — выпалил Свят, сделав шаг вперед. Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Могли спасти десятки жизней! Почему вы просто смотрели, как мы умираем⁈

Гдовский посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось странное сочетание жалости и понимания. Он молчал несколько секунд, подбирая и взвешивал слова ответа.

— Потому что это ваша война, парень, — наконец ответил он. — Ваша, а не наша. Мы уже прошли свой путь, пролили свою кровь, похоронили своих друзей. Мы заплатили свою цену. Теперь ваша очередь. Жестоко? Безусловно. Несправедливо? Возможно. Бесчеловечно? Определенно. Но таковы правила, и они не менялись веками.

Он говорил спокойно, без оправданий, без попыток смягчить правду. И в этом спокойствии было больше честности, чем во всех пафосных речах воеводы.

— На втором этапе вам придется совсем туго, — продолжил Гдовский, обводя нас мрачным взглядом. — То, что вы пережили до сих пор — детские игры по сравнению с тем, что вас ждет. Никаких ограничений означает именно это — абсолютно никаких. Убийства во сне, яд в пище, нож в спину от того, кому доверял больше всего — все это станет вашей новой реальностью. Доверяйте только тем, кому действительно можете доверять, и помните — даже самые крепкие союзы рушатся, когда речь заходит о выживании!

Он говорил еще несколько минут — давал практические советы, предупреждал об опасностях, напоминал о важных деталях. Но я слушал вполуха, мой взгляд блуждал по площади, выискивая любимое лицо.

Лада стояла с остатками пятой команды в дальнем углу площади. Даже на расстоянии я видел, как она покачивается от усталости — целительская руна выжгла из нее почти все силы за последние сутки. Ее светлые волосы, обычно аккуратно заплетенные, висели спутанными прядями. На бледном лице выделялись темные круги под глазами. Но она продолжала стоять, упрямо расправив узкие плечи, не позволяя себе показать слабость.

Наши взгляды встретились, и она едва заметно улыбнулась — мы оба выжили, мы оба здесь, и пока этого достаточно. В ее глазах я прочитал то же, что чувствовал сам — усталость, боль и облегчение. Мы пережили еще одну ночь, украли у смерти еще один день.

Тульский уже собирал вокруг себя командиров уцелевших команд. После Прорыва его авторитет сильно укрепился — он единственный взял на себя ответственность за выживших, организовал оборону, распределил припасы, навел хоть какой-то порядок. Кадеты видели в нем лидера и были готовы следовать за ним.

— Запомните главное, — Гдовский завершал свою речь. — На втором этапе выживают не самые сильные. И даже не самые хитрые. Выживают самые гибкие — те, кто может адаптироваться к любой ситуации, менять союзы, предавать и прощать предательства. Будьте водой, а не камнем!

Философия выживания любой ценой. Мы все понимали, что стоит за этими словами — откажитесь от принципов, забудьте о чести, делайте что угодно, лишь бы прожить еще один день.

— Это все, что я могу вам сказать, — Гдовский развел руками. — Вы достойно прошли первый этап. Надеюсь, хотя бы некоторые из вас доживут до конца…

Он говорил искренне, я чувствовал это. За маской сурового наставника скрывался человек, привыкший к бесконечной череде смертей, но все еще способный на сочувствие.

— Удачи вам, — закончил он. — И постарайтесь не убить друг друга слишком быстро. Дайте другим командам шанс проявить себя!

Мы попрощались с теперь уже бывшим наставником и двинулись к воротам, ведущим во внутреннюю часть Крепости, но Гдовский окликнул меня:

— Подожди, Олег! На два слова!

Я остановился и обернулся. Свят и Юрий вопросительно посмотрели на меня, но я махнул им рукой.

— Идите, я догоню.

Они переглянулись, явно не желая оставлять меня одного, но все же ушли.

Наставник подошел ко мне неспешным шагом, словно обдумывая каждое слово, которое собирался произнести. В ярком свете догорающего погребального костра он выглядел намного старше своих лет — усталым человеком, который видел слишком много и смертельно устал от увиденного.

— Я не могу рассказать тебе о том, что конкретно ждет на втором этапе Игр, — начал он, остановившись в паре шагов от меня. — Правила запрещают. Но я хочу предупредить о том, что будет после. После того, как Игры закончатся. Если ты доживешь до конца.

Он замолчал и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде читалось что-то, чего я раньше не замечал — искренняя забота и почти отеческая тревога.

— Послушай меня внимательно, парень, — продолжил он, понизив голос. — Игры Ариев не заканчиваются никогда. Никогда, понимаешь? Они продолжаются до самой смерти. Изменится лишь поле битвы — на смену Полигону придет вся огромная Империя. И поверь мне, здесь, несмотря на реки крови и чудовищную жестокость, все гораздо честнее и чище, чем там, во взрослой жизни.

Я не перебивал, позволяя ему выговориться. В словах Гдовского звучала горечь личного опыта — он прошел этот путь и знал, о чем говорит.

— Главное заблуждение выживших — думать, что после Игр начнется новая жизнь, — продолжал наставник. — Что можно будет забыть все, что здесь произошло, начать с чистого листа. Это ложь. Никто ничего не забудет. Каждый род ведет точный счет — кто из их детей погиб, от чьей руки, при каких обстоятельствах. Записывают имена, запоминают лица, передают эту информацию из поколения в поколение.

Он кивнул на мое запястье, где мерцали золотом шесть рун.

— Чем выше ты поднялся по рунной лестнице, тем больше у тебя врагов. Шесть рун — это чьи-то смерти. Родственники, жаждущих мести. Они будут терпеливо ждать. Годы, десятилетия, но рано или поздно наступит момент, когда ты расслабишься, ослабишь бдительность. И тогда придет расплата.

Гдовский обрисовал мрачную перспективу, но я не удивился. Князь Псковский преподал мне хороший урок — уничтожил весь мой род за старые обиды.

— Но есть и другая сторона медали, — бывший наставник слегка улыбнулся. — Именно здесь, в горниле Игр, формируются самые прочные союзы. Дружба, закаленная совместно пролитой кровью, крепче любых династических альянсов. Братство воинов, прошедших через ад плечом к плечу — это сила, способная изменить судьбу Империи.