Игры Ариев. Книга четвертая (СИ) - Снегов Андрей

Зал окончательно затих — даже те, кто перешептывался в задних рядах, замолчали.

— Никаких поединков между своими. Вообще никаких, даже учебных без моего личного разрешения. Каждый боец на счету. Выяснять, у кого меч длиннее, будете после Игр, если доживете. Убийство или нанесение увечий товарищу карается смертью. Немедленной. Без суда и долгих разбирательств. Застану с окровавленным клинком над трупом — прирежу, не слушая оправданий. Парни, девушек не трогать. Любое насилие, любое принуждение означает смертный приговор. И я исполню его лично, с особым удовольствием. Медленно и мучительно, чтобы другим неповадно было!

— А если девушка снасильничает? — спросил незнакомый мне кадет из дальнего угла, широко улыбаясь. Судя по залихватской ухмылке и расслабленной позе, он считал себя большим остряком.

Тульский даже не улыбнулся.

— В таком маловероятном случае пострадавший может требовать любого наказания, кроме смертной казни…

— Тогда я потребую еще два акта насилия в качестве компенсации! — раздался другой голос, и зал взорвался нервным смехом.

Даже на лице Тульского мелькнула тень улыбки. Юмор, пусть и грубый, помогал снять напряжение. После ужасов Прорыва и похорон товарищей всем нужна была хоть какая-то разрядка.

— Если закончили упражняться в остроумии, продолжим, — Ярослав поднял руку, и смех стих. — О насущном. Наставники забрали все. Абсолютно все, кроме воды из подземного источника. Ни еды, ни инструментов, ни медикаментов. Безруней, которые выполняли бы за нас хозяйственную работу, тоже нет. Поэтому с завтрашнего утра объявляю всеобщая трудовая повинность. Патрули на стенах, охота в лесу, заготовка дров, приготовление пищи из того, что добудем, поддержание чистоты — чтобы болезни не выкосили нас быстрее врагов. Командиры отрядов распределят обязанности. Работать должны все.

Несколько кадетов недовольно заворчали. Дети аристократов, привыкшие, что черную работу за них выполняют слуги, с трудом представляли себя с метлой или у котла с похлебкой.

— Недовольные есть? — Тульский окинул зал холодным взглядом. — Прекрасно. Потому что отказ от наряда без уважительной причины закончится смертью. И это не метафора. Не хотите чистить выгребные ямы — пожалуйста, я лично отправлю вас в чертоги Единого. Там чисто всегда!

Ропот стих. Все поняли — новый командир не шутит. После Прорыва его авторитет был непререкаем, а шесть рун на запястье добавляли веса каждому слову.

— Распределение жилых помещений, — продолжил Тульский, указывая на потолок. — Второй этаж башни — общие казармы. Левая для мужчин, правая для женщин. Третий этаж — двенадцать отдельных комнат для командиров отрядов. Четвертый — мои апартаменты.

Он подошел к карте и провел пальцем по контурам Крепостей.

— Наша основная задача — выжить и победить. Как именно — решать нам. Это мы обсудим позднее. В первые дни сосредоточимся на обороне и разведке. Никаких вылазок за пределы Крепости без моего приказа. Никаких самовольных походов за славой! Нарушителей ждет…

Тульский говорил еще долго, излагая практические детали новой жизни. Нормы распределения того, что удастся добыть. Сигналы тревоги. Санитарные правила. В его речи не было вдохновляющего пафоса — только сухие инструкции.

Я слушал вполуха, разглядывая лица других кадетов. Большинство выглядели потерянными, словно истинный масштаб катастрофы дошел до них только сейчас. Мы остались одни. Без защиты, без правил ведения боевых действий, без надежды на помощь извне.

Я невольно восхищался Тульским. После потери любимой он мог сломаться и замкнуться в себе. Вместо этого парень взял на себя ответственность за всех выживших. Превратил личную трагедию в источник силы. В этом была своя извращенная логика — если ты уже потерял все, что было дорого, терять больше нечего.

Ярослав был прирожденным лидером, и мне было его жаль. Демонстрируя свои амбиции и таланты, он привлечет к себе внимание кадетов из апостольных радов. А на Играх такое внимание равносильно смертному приговору. Первый командир Крепости вряд ли доживет до конца Игр — слишком очевидная мишень, слишком много желающих занять его место.

— Все свободны, кроме первой смены патрулей! — закончил свою речь Тульский, и его голос прозвучал устало. — Мальчики в левую казарму, девочки — в правую, командиры по своим комнатам. Отбой. Подъем завтра по сигналу рога — все как обычно. Если у кого-то есть вопросы — задавайте.

Вопросов не было. Все смертельно устали и больше всего хотели провалиться в сон без сновидений. Кадеты начали расходиться. Усталость после пережитого брала свое — многие едва держались на ногах.

— Псковский! — окликнул меня Тульский, когда я направился к выходу вместе со Святом и Юрием. — Задержись. Нужно поговорить. С глазу на глаз.

Друзья напряглись. Через связь я почувствовал их беспокойство — оставлять меня наедине с Тульским им не хотелось.

— Все нормально, — заверил я их. — Идите отдыхайте.

Они нехотя ушли, и мы остались вдвоем. Я посмотрел в глаза Тульскому. За маской уверенного командира скрывался смертельно уставший парень, державшийся на последних остатках воли.

— Поднимемся наверх, — предложил Тульский. — В поговорим в звоннице без лишних ушей.

Винтовая лестница встретила нас холодом отсыревших камней и свистом ветра в бойницах. Ступени, стертые тысячами ног за века существования Крепости, были скользкими от конденсата. Мы поднимались молча, каждый погруженный в свои мысли.

На первой площадке я остановился, глядя через узкое окно на внутренний двор. Крепость была классической концентрической структуры — кольца стен, разделенные рвом и дворами. По периметру внутреннего двора тянулись хозяйственные постройки, давно утратившие первоначальное назначение. В центре журчал фонтан — единственный источник воды, оставленный нам организаторами.

Мы продолжили подъем и миновали второй этаж с казармами, в которых уже устраивались кадеты. Сквозь приоткрытые двери доносились приглушенные голоса, скрип деревянных кроватей и приглушенная ругань.

Весь третий этаж занимали двенадцать небольших комнат, выходящих в общий коридор. Двери были распахнуты, являя взору спартанскую обстановку — грубо сколоченная кровать, табурет, вбитые в стену крюки для одежды. Еще вчера здесь жили наставники, наблюдая за нами как пауки из центра паутины.

— Двенадцать комнат, — с усмешкой произнес Тульский. — По числу апостольных родов. Я бы удивился, будь их больше или меньше…

— Сакральное число, — подтвердил я. — Двенадцать апостолов Единого, двенадцать первых князей, двенадцать апостольных княжеств, даже месяцев в году двенадцать, хотя по астрономическим расчетам удобнее было бы иметь тринадцать…

Четвертый этаж оказался значительно просторнее — здесь располагались многокомнатные апартаменты, в которых наверняка останавливался воевода Ладожский. Теперь здесь будет жить Тульский. Обстановка была такой же аскетичной, но помещения были больше, а из окон открывался вид на все четыре стороны света.

Следующие три этажа представляли собой пустые комнатушки с низкими потолками и узкими бойницами вместо окон. В древности здесь наверняка хранили оружие, припасы, держали в осаде воинов. Теперь здесь царило запустение — только пыль, паутина и следы птичьего помета на полу.

Все помещения были тщательно вычищены от любых следов пребывания наставников. Ни личных вещей, ни забытых записок, ни даже мусора. Словно их здесь никогда и не было. Словно мы — первые обитатели этих древних стен за столетия.

Наконец мы достигли верхнего этажа — звонницы. Здесь царил холод и шум ветра. Большой колокол, покрытый зеленой патиной, висел в центре. Рядом — тот самый ненавистный рог, что будил нас каждое утро. На нем были выгравированы руны и сцены из древних легенд — Единый, побеждающий Тварей, первые арии, получающие руны из его рук, строительство Империи на костях поверженных врагов. Я провел пальцами по холодной бронзе, и колокол отозвался низким гудением.