Молчаливый сговор - Павленко Григорий Сергеевич

Столовая в первый вечер была полупустой и гулкой: съехалась хорошо если треть, и голоса под сводами ходили редкие, каждый сам по себе. Из котла давали гороховую похлёбку с копчёным салом, и хлеб был свежий — по случаю начала семестра кухня расщедрилась: тренировалась перед большим наплывом.

Они устроились на своём месте, у колонны. Тай наворачивала за двоих и грелась о собственную миску исключительно из уважения к оной.

Айра успела съесть половину, когда напротив, бесшумно, как умеют только очень тревожные люди, возникла Ним — со своей ложкой, разумеется: казённым Ним не доверяла принципиально. Платок на ней был ещё дорожный, не снятый: к столу она пришла раньше, чем к себе. Это говорило о серьёзности дела.

— Ты в крыле живёшь, — шепнула она, поставив свою ложку черенком в стол. — Ты замечаешь. Скажи мне честно: за каникулы в крыле было постороннее движение?

— Меня не было, — сказала Айра. — Я уезжала.

— Знаю. Первым утром уехала, вернулась сегодня до полудня. — Ним сообщила это без нажима, как сверяют список покупок. — Потому тебя и спрашиваю последней. Кто оставался, все говорят — тихо было. Но ты замечаешь то, чего не было. Вернулась — что заметила?

— А что нужно было замечать?

— Вот. — Она подалась ближе. — Я перед отъездом оставила восемь заначек. Восемь. Приезжаю — восемь. Всё на месте. Ничего не тронуто.

— И?

— И это очень подозрительно, — отчеканила она. — Ровно никогда не бывает. Когда всё ровно — значит, кто-то очень постарался, чтобы было ровно. Я теперь всё перепрятываю.

— Ним, — осторожно сказала Айра, как говорят с человеком на карнизе. — А когда неровно?

— Когда неровно — понятно, кто и зачем. — Ним пожала плечами почти спокойно. — Воры, крысы, нтары — это всё понятно, привычно. Но тут что-то другое. Кто-то нашёл все восемь и решил, что это мелочь. Он ждёт, Сол. Ждёт, пока я заброшу туда что-то крупное. — Она встала, подобрала ложку и уже над столом добавила, глядя чуть мимо: — Я не жаловаться приходила. Просто ты — замечаешь. Если вдруг что... Скажи мне. Можно ночью. Я не сплю, я проверяю.

И ушла перепрятывать. Тай проводила её с уважением.

— Знаешь, что страшно? — Тай подобрала хлебом со дна миски. — В прошлом году я бы засмеялась. А теперь сижу и думаю: а ведь логика железная.

Это я их испортила или они всегда такие были?

За старшим столом, где кучковались съехавшиеся раньше времени, ходил свой разговор — Айра не слушала, но уличное ухо работает без спроса: «...все осенние разом, я вам говорю, первой же неделей... — ...не имеют права, это инспекция сорвала, не мы... — ...права у них имеются, на то они и... — ...кто первым в очередь на пересдачу, тот, считай, отмучился...» Слова «зачёты» и «очередь» Айра решила до завтрашнего утра считать несуществующими. Ей и за первые несколько месяцев этого добра хватило.

В дверях мелькнул Тевр с коробом на плече и лицом человека, у которого разом сбылись все заказы:

— Обоз пришёл! Серак приехал! — сообщил он на ходу, никому и всем. — У меня для него отложено!..

И сгинул в сторону двора. Тай посмотрела ему вслед и вздохнула с умилением:

— Всё. Семестр начался. Официально.

* * *

Резерв никто не отменял.

Айра выяснила это ещё с лестницы, по бумажке на доске крыла: «Дисциплинарный резерв — согласно установленному порядку». Порядок был установлен осенью, пунктом сорок третьим, и продолжительность его определял ректор. Ректор распоряжений не давал. Пункт сорок третий стоял себе, как стоит забытая на плацу метла — никому не нужная и совершенно законная.

Так что в семь часов вечера первого же дня она поднялась по знакомой лестнице в приёмную.

Приёмная встретила её без перемен: знакомый журнал на краю стола, чернильница с пером наготове — а на подоконнике, заняв его весь, спала Дисциплина. На звук шагов кошка приоткрыла один глаз, опознала — а, эта, — и глаз закрыла: явка засчитана.

Айра расписалась в графе «явка», с удовольствием выведя хвостик — соскучилась. Где-то за одной из здешних дверей сидел писарь, знавший её адреса лучше неё самой. Ему она при случае выведет хвостик отдельно.

Дверь кабинета стояла приоткрытой — на ладонь: хочешь — считай приглашением, хочешь — не считай.

— Адептка Сол. Зайдите. — Голос из-за двери решил за неё.

Нет, всё-таки определённо приглашение.

В кабинете горели свечи, пахло чернилами и — слабо, самую чуточку — грозой, как пахнет за час до неё, когда небо ещё чистое, но ты уже знаешь, что скоро промокнешь до нитки. За столом, за перьями и стопками, сидел ректор Архонтии, небезызвестный в узких кругах (в лице Айры и Кота) как И. Дейн. Он работал с таким видом, будто две недели никуда не девались, а просто стояли в очереди на подпись. Шкаф, к которому подходил ключ в её манжете, стоял себе у стены — смирный и никакой. Она на него старательно не посмотрела — так старательно, что это, наверное, было слышно.

— Докладываю: за время каникул дисциплина не нарушалась.

— Занесу в характеристику. — Пауза перед словами была на месте — та самая, отмеренная, с которой снимают заготовленное с полки.

— Не было возможности.

Ну, одну возможность мы всё-таки улучили — скрутили и избили несчастного почтаря. Но это ведь не считается?

— Я догадывался, что причина административная. — Он отложил перо, подвинул его к краю стола — на волос, из чистого принципа, — и выдвинул нижний ящик. — Раз уж вы проявили упорство и явились туда, куда вас никто не звал...

— Меня звал пункт сорок третий.

— ...то заберите то, что вам причитается.

На стол лёг пакет. Плоский, перевязанный бечёвкой — казённым узлом: такие она уже развязывала, летом, на чужих бумагах. Внутри угадывалась бумага тонкая, почти папиросная, из той, на которой пишут то, что при случае легко перестаёт существовать.

Айра не взяла. Сначала посмотрела.

— Вы говорили — до конца недели. — Она подняла бровь. — Это было до каникул.

— Я обещал до конца недели. — Ректор вернулся к перу. — Я не уточнял, которой. В документах точность формулировок — это всё.

Он это заготовил. Наверное, даже репетировал перед зеркалом. Адептка Сол, я не уточнял, которой именно. Бу-бу-бу, я важный ректор.

— Благодарю. — Айра взяла пакет — со стола, не из рук: из рук было бы ближе, чем у них заведено. Пакет был легче, чем весила его цена. — Здесь всё?

— Всё, что было в коробе. Слово в слово. — Пауза. — Читайте не там, где спите. И не там, где едите. У вас, полагаю, есть третьи места.

— У меня есть места, о которых не полагают.

— Доверяюсь вашему профессионализму.

Она убрала пакет за пазуху — он лёг вдоль ребра, тонкий, тёплый от свечей, — и пошла к двери. У самого порога её догнало:

— Адептка.

Айра обернулась. Ректор сидел над бумагами, не поднимая головы, и перо его шло по строке спокойно, без нажима.

— Семестр начинается завтра, — напомнил он. — Постарайтесь в этом году обойтись без перегрузок учебных артефактов.

— Я слышала, они перегружаются сами.

— Разумеется. — Перо дошло до края строки. — Но замечено: при вас — чаще.

— Совпадение.

— Безусловно. — Он перевернул лист. — Спокойной ночи, адептка Сол. Явку я засчитал.

* * *

Двор лежал синий от снега, и фонари в нём стояли редкие, честно жёлтые, каждый в своём круге, а между кругами жила зима. Айра шла через двор тёмными промежутками, между кругами света, — по привычке, которая переживёт любую честную жизнь, — и пакет ехал у ребра, шурша при шаге, как маленький сообщник.

На середине двора она остановилась. Сама не сразу поняла зачем.

Окно ректорского кабинета горело высоко и жёлто. И силуэт в нём — прямой, узнаваемый по одной линии плеч — стоял не над столом. Он стоял лицом к стеклу.

К ней.

Между ними лежал целый двор темноты — той, в которой её не нашёл бы ни один сторож с самым лучшим фонарём. Архонтиды, положим, видят в темноте — это она знала на собственной шкуре. Но одно дело видеть в темноте, и совсем другое — найти в ней человека, которого три года учили в ней не быть.