Молчаливый сговор - Павленко Григорий Сергеевич

Силуэт в окне поднял руку. Не помахал — просто поднял, ладонью к стеклу, и подержал: вижу.

Не должен. По всем правилам — не должен.

Айра постояла ещё немного. Потом подняла руку и ответила — тем же, ладонью в темноту.

Свет в окне погас — вежливо, как гасят, пожелав спокойной ночи.

До крыла Тени она дошла, ни разу больше не оглянувшись, и только у самой двери разрешила себе договорить. Мыслей было две — на одну больше, чем ей хотелось бы.

С первой — что в этой академии есть один-единственный человек, от которого ей не спрятаться в темноте, — ещё можно было жить.

Вторая была хуже: прятаться не хотелось.

Плохой признак, — отметила она, толкая дверь. — Так воровки и кончаются.

Глава 5. Расписание

Слова «зачёты» и «очередь» пережили ночь.

Вчера Айра постановила считать их несуществующими, и до утра они честно не существовали. А утром спустилась в нижнюю галерею, увидела толпу у доски — и поняла, что слова за ночь не только воскресли, но и размножились, обзавелись печатями и вывесились на всеобщее обозрение в три листа.

Копии из ректорского пакета она к тому времени уже прочла — до рассвета, не там, где спит, и не там, где ест. Ничего нового бумага не сказала: всё это она уже видела летом, в чужом коробе, при чужой свече. Но теперь бумага была её, и лежала там, где о ней не знали. Разница небольшая. Её любимый размер.

Начиналось утро, между прочим, неплохо. В бельевой к семестру выдавали свежее бельё — и полотенце ей досталось стоячее: за каникулы в сушильне одичало какое-то плетение, и бельё теперь выходило оттуда твёрдым, как доска, и форму держало намертво. Полотенца не складывали — их прислоняли. Старшие говорили: к оттепели пройдёт само, но уже ползли слухи о том, что кто-то проломил полотенцем стену. Айра прислонила своё к стене у таза — оно стояло, как маленькая белая дверь, — и решила, что академия по ней тоже скучала. По-своему. Как умеет.

А потом была доска.

— Подвинься. — Тай работала плечом. Толпа перед доской стояла плотно, как при оглашении завещания, — и так же молча. — Так. Ага. Ага! Лектор Эйн. К девяти. Первым же утром.

— Соболезную.

— Не смей. — Тай повернулась с сияющим лицом. — Я вчера полвечера объясняла тебе, что смирению нужен противник. И вот, пожалуйста: доска услышала. Лектор Эйн, к девяти, три раза в неделю. Это уже не расписание. Это выдача противников по списку. О боги, я его просто уничтожу своим смирением!

Средний лист был хуже расписания. Казённый, с печатью, он коротко извещал, что «перенесённые по осени» зачёты будут приняты в первые три недели семестра, «согласно прилагаемому списку». Перенесённые. Красивое слово для сорванных визитами всяких непонятных шишек. Список прилагался. Толпа читала его снизу вверх и сверху вниз, и над галереей стоял сплошной тихий стон — так стонет лёд, когда начинает проваливаться прямо у тебя под ногами.

Свою фамилию (ну как свою...) Айра нашла быстро — глаз у неё был на это дело намётан. «Сол Р.» — и два хвоста: у декана Виерны и письменный у лектора Эйна.

Ну здравствуйте.

Несуществующие слова подкрались из самого тёмного переулка и всадили ей сразу две заточки в бок. Восхитительно.

— Не понимаю, чего все воют. — У самой Тай хвостов оказалось три. — Осенью же было понятно, что этим кончится. Инспекция уехала, зачёты остались. Зачёты вообще всегда остаются. Это их главное свойство. Говорю тебе — к весне у каждого будет штук по десять. Надо будет копить ещё смирения.

Третий лист был самый маленький, и его читали дольше всех.

Собственно, листа было два, они висели рядом, углом к углу. Первый сообщал, что в середине зимы академию посетит с ознакомительным визитом дом Кер — «с сопровождением». Второй, ещё короче, — что для рассмотрения текущих вопросов прибудет куратор Совета. Опять. И что ему неймётся? Да, именно так и было написано в объявлении. Любопытно.

— Так, — протянула Тай и склонилась к листу, как к чужим картам. — Смотри, как интересно. Дом Кер. Ознакомительный визит. Зимой. С сопровождением. Знаешь, кто у дома Кер сопровождение? Дочь. Старшие уже всё посчитали: незамужняя дочь, охотничья линия, смотреть тут нечего, кроме одного человека. Едут смотреть жениха. Жених — ректор. Мне уже смешно. А тебе?

Ха. Ха. Ха.

— Очень, — сказала Айра.

Вышло на полтона суше, чем она заказывала. Тай, к счастью, списала это на мороз.

Смешно ей, впрочем, было. Просто слово «куратор» на соседнем листе она уже прочла, и сидело оно там, как гвоздь в сапоге: идти можно, забыть нельзя. Куратор Совета у них осенью уже гостил. По текущим вопросам. Она хорошо помнила, какие вопросы оказались текущими и в какую сторону они текли.

— Иллюзии. После полудня. Нижний зал. Мы. — Юст возник рядом с тетрадкой, куда переписывал доску подряд, всю, с печатями. Посмотрел на Айру поверх тетрадки и уточнил с сомнением: — Все мы. Ир украл расписание, говорит, нашёл в профессорской уборной.

— Который?

— А я откуда знаю? Тот, что с расписанием! — отмахнулся Юст, всем видом показывая, что у него тут работы ещё непочатый край, и вернулся к срисовыванию печати.

* * *

Нижний зал Тени был из тех помещений, где окна, может, и были, но их давно уже украли. Или спрятали настолько хорошо, что и сами уже не могли найти. Так что теперь — только голые стены и ничего, что могло бы отвлечь адептов. Свет давали лампы — голубоватые, вполсилы, — и от этого предметы, расставленные по залу на табуретах, ящиках и просто на полу, выглядели как имущество, вынесенное после маленького пожара: кувшин, стопка мисок, коврига, яблоки на блюде, свёрнутый плащ, фонарь.

Шестеро первокурсников Тени стояли у стены и на имущество смотрели с подозрением. Подозрение было заслуженное.

Виерна появилась, как появлялась всегда: воздух посреди зала просто перестал быть пустым, и Виерна уже говорила — негромко и без выражения, а слышно каждому.

— Семестр начался. Поздравлять не буду. — Она повела рукой в сторону того, кто вошёл следом — обычным способом, через дверь, как люди. — Ассистент Вар. Четвёртый курс. На моих практикумах его слово — моё слово. Это всё, что вам нужно о нём знать.

Ассистент Вар оказался среднего роста, тёмно-русый, с серыми глазами и с той неторопливой повадкой, по которой Айра безошибочно узнавала людей, умеющих работать руками. Он оглядел шестёрку без всякого начальственного удовольствия — просто пересчитал — и кивнул:

— Кеонис. Можно без «ассистента», я не обижусь. — Голос у него был негромкий, неспешный, но живой — без деканского холода. — Обижаться на первом курсе буду не я, а вы. Это нормально. Это пройдёт.

— Осенью вы учились видеть чужую работу, — продолжила Виерна. — С этого дня начнёте делать свою. Каждый берёт вещь. К концу занятия рядом с вещью должна стоять её ложь: морок, простой, только для глаз. Получится плохо. Это нормально. Хуже, чем сегодня, у вас уже не будет никогда.

Шестёрка разобрала имущество. Айре достался кувшин.

— Смотрите. — Кеонис встал у ближнего табурета, над мисками. — Покажу медленно. Кому не хватит — покажу ещё. Обычно хватает раза с четвёртого.

Он поднял руки, повёл пальцами — и между ними проступила нить. Узор пошёл расти — узел к узлу, неторопливо, как иней по стеклу, только иней послушный, — и рядом со стопкой мисок встала вторая. Наряжена правильно, а родни нет. Постояла, сколько ей велели, и растаяла. Первокурсники выдохнули хором. Красиво было, этого не отнять: чужая ложь всегда выглядит лучше, пока не начнёшь вязать свою.

Попробовали.

Дальше начался кошмар — как и было обещано. Нити не шли, а если шли — рвались и хлестали хозяев по рукавам. Узлы расползались под пальцами. Чей-то недовязанный морок сдуло сквозняком из-под двери, и он уплыл в угол, колыхаясь. Посреди зала повис колтун — клубок спутанного света. Чей — не признался никто.