Молчаливый сговор - Павленко Григорий Сергеевич

— А через что?

— Через то, о чём человеку с тонкой душой знать незачем. — Тевр поглядел на неё честно. — Я его тонкую душу берегу.

Под уважительным взглядом Айры он собрал два ряда третьего курса в короб и ушёл разносить — «пока все по комнатам, потом ищи их».

Айра вернулась к себе. Кровать была её, одеяло — её, вмятина на тюфяке — её собственная, никем за две недели не пересиженная. Странное имущество. Приятное. Она послушала, как в коридоре стихают шаги Тевра — голос его здоровался с каждой дверью по очереди, — потом встала и подошла к подоконнику.

Камень сидел в кладке плотно, своим, незаметным. Она сняла его без звука, привычным хватом.

Тряпица лежала как лежала. Три листка внутри — как она их сложила той ночью: про куртку и мазь, «Он здесь», «Не ищи». Волосок, которым она перетянула тряпицу перед отъездом, был цел, узелок — её узелок, никем не перевязанный. Никто не приходил.

Она сидела на корточках у стены и смотрела на свёрток дольше, чем требовало дело.

По всем правилам её науки схрон, который знает чужой, — не схрон. Точка, которую засветили, сгорает: выноси, что лежит, и не возвращайся. Правило старое, кровью писанное, и всю осень она жила по нему — а теперь сидела и держала в руках прямое его нарушение.

Он знал это место. Он вошёл, положил и вышел, и по всей её науке отсюда полагалось съезжать этой же ночью.

Она завернула листки обратно в тряпицу и уложила под камень.

А по его науке — он оставил мне дверь открытой. В открытые двери не съезжают. В них смотрят.

И я в них посмотрю. Первая.

На камне, у самого края, зацепилось несколько волосков — короткие, кошачьи.

Серые.

Айра сняла один, покрутила на просвет. Кота она видела не так уж часто — он сам решал, когда его видно, — но уж что-что, а масть его она знала твёрдо: чёрный. Чёрный весь, до последнего уса, без единого серого волоса — темнота в форме кота.

А эти были серые. Все до одного.

— Ты, значит, сторожил, — медленно сказала она пустой комнате. — А поседел с чего?

Комната промолчала. Как всегда, очень содержательно.

Самого сторожа видно не было. Ни на кровати, ни на подоконнике, ни в углу, из которого он любил осуждать. Две недели она про это честно не думала — в городе хватало своего, — а тут вдруг выяснилось, что комната без него стоит какая-то... непроинспектированная.

— Я не скучала, — предупредила Айра на всякий случай. — Даже не надейся.

Она отломила от пряника Тевра угол — большой, несправедливо большой, с глазурью — и положила на край кровати.

— Это не тебе. Это просто лишний.

Напоследок она села на кровать — на дальний от пряника край — и закрыла глаза. Просто так.

Тьма пришла сразу. Гладкая, глубокая, будто никуда и не съезжала: стены на вдох стали стеклом, этажом ниже по стеклу плыло чьё-то тёплое пятно со свечой. В затылке привычно заныло: цена известная.

— То есть тут ты приходишь, — сообщила Айра темноте. — Прекрасно. Разговор о твоём поведении будет позже.

Темнота не ответила, но присутствовала. Уже что-то.

А когда она открыла глаза, из-под кровати уже высунулась чёрная лапа — неторопливая, хозяйственная — и тащила пряничный угол к себе в темноту, зацепив когтями, как багром. Чёрная, как ей и полагалось. Обычного, будничного чёрного цвета.

— Не смотрю, — сказала Айра и закрыла глаза обратно. — Не смотрю, не смотрю.

На этот раз она продержала их закрытыми подольше, с запасом. Под кроватью деликатно хрустело.

Когда она открыла глаза, пряника не было, лапы не было, и вообще ничего не было — комната стояла пустая, как и положено комнате, в которой не живёт кот, которого не существует.

Инспекция, выходило, никуда не отлучалась.

* * *

Тай вошла без стука — Тай вообще считала стук формой недоверия, — с мешком через плечо и с морозом на воротнике. Мороз на ней таял быстрее, чем ему положено.

— Так, — сказала она с порога вместо здравствуй. — Стоишь. Живая. Уже хорошо. Повернись.

— Ты меня вчера видела.

— Вчера не считается: было темно, и ты тыкала в меня черепком. — Тай крутанула пальцем. — Повернись.

— Зачем?

— Мать велела посмотреть, не отощала ли ты за каникулы. Я обещала доложить. — Тай обошла её кругом, сощурившись, как оценщик. Вертикальные зрачки в жёлтом сузились до ниток. — Отощала. Докладывать не буду, а то и самой влетит, буду исправлять на месте.

Мешок лёг на кровать и распахнулся. Оттуда пошло тепло и корица — так плотно, будто в мешке две недели топили печь. Свёртки, горшочек, залитый воском, связка сушёных яблок, ещё свёртки.

— Это всё мне нельзя, — Тай выкладывала не глядя. — В смысле — можно, но мать сказала «отвези подруге», а врать матери я умею только письменно. Держи. Это перечное, от него слезятся глаза и хочется жить. Это яблоки. Это... — она понюхала горшочек, — это не спрашивай, но оно съедобное. Кажется.

— Передай матери...

— Сама передашь. Она сказала: пусть приезжает летом, я посмотрю, кого моя дочь называет своей. — Тай сказала это легко, между свёртками, и только кончики ушей у неё чуть двинулись — по-демонски, самую малость. — Я ответила, что ты занята. Что у тебя учёба, служба и склонность к неприятностям. Она сказала: значит, наша.

Айра аккуратно расправила связку яблок. Яблоки были нарезаны кружками, высушены до звона и нанизаны на нитку, как бусы, — кто-то сидел и делал это руками, кружок за кружком, для человека, которого в глаза не видел.

— Скажи ей... — начала она, и голосу понадобился лишний вдох. — Скажи, что яблоки я оценила.

— Она знает. — Тай нырнула в мешок. — А, вот ещё.

Из мешка, с самого дна, появился голыш — тот самый, речной, гладкий, знакомый до последней щербинки. Тай сунула его Айре в руки. Он был горячий насквозь.

— Возвращаю. У меня он балуется, ему скучно: я и так горячая, ему при мне работы нет. А ты мёрзнешь тихо и никому не говоришь. — Она застегнула пустой мешок с видом завершённой поставки. — Пусть служит: выучка без дела киснет. И отказы не принимаются.

— Есть, командир. Тогда и ты держи. — Айра вытащила узел Павы. — Велено передать. Не мне — тебе.

Тай развязала, сунула нос внутрь и уважительно присвистнула:

— Пава. Ценит. — И, не глядя, пододвинула два пирожка к ней: делилась Тай не думая, как дышала.

— Вооот. — Тай села рядом, от неё повалило жаром — и у Айры сами собой оттаяли пальцы, те, что от самых ворот так и держали холод. — Прощальный обед, кстати, был на шесть блюд. Я героически съела все шесть: мать считает, что в академии кормят плохо и мало, и я не стала спорить с добавкой.

— Правильно. С добавкой вообще не спорят.

— Вот и я так решила. — Тай подтянула колени и посмотрела на Айру сбоку, жёлтым глазом, уже без смеха. — Две недели без этого места. Ни плаца, ни столовой, ни Брека с его «зови, а не тужься». Я чуть не умерла со скуки — вчерашний почтовый не в счёт: почтовые не приключение, почтовые — доставка. Только не говори никому, что я по этому месту скучала.

— Могила.

— Вот и я про то же — даже могилы приличной не случилось. — Она встала и потянулась так, что хрустнуло. — Идём вниз. Ужин через час, а до ужина я хочу посмотреть на доску: вдруг расписание уже повесили, и там опять лектор Эйн с утра. Мне нужно знать заранее, сколько во мне будет смирения.

* * *

Доска в нижней галерее была пуста — ни расписания, ни циркуляров, ни единого завалящего распоряжения. Голая доска. В академии, где бумага плодилась сама собой, зрелище выходило почти неприличное.

— Безобразие. — Тай изучила пустоту с обеих сторон. — Я готовилась смиряться, а смиряться не с чем. Куда я теперь дену столько выдержки?

— Ты можешь попробовать... смириться с этим?

— Не-е-е-е, смирение так не работает.

Как оно работает, Тай объясняла всю дорогу до столовой. Выходило, что смирению нужен противник. Лучше — два, чтобы было из чего выбирать.