Уголок его губ дёргается. Второй раз за два дня.
— Гримо, — говорит Ксаэн. — И его книга.
Глава 11. Первый удар
Глава 11. Первый удар
Вэйран
— Он добрался, милорд, — докладывает Гримо, не поднимая глаз от своих бумаг. — Позавчера. Люди у восточной межи видели, как его подобрал разъезд Аргалла.
— Живой?
— Живой.
Я улыбаюсь и подставляю кубок.
Всё-таки в подранке есть особая прелесть. Здоровый солдат в чужие ворота не поползёт — он свернёт к границе и уйдёт. А вот полудохлого тянет к людям, к теплу, туда, где, говорят, не любят его господина.
Он привёл сам себя. Мне даже не пришлось никого туда толкать.
— Составь жалобу, — говорю я. — В Королевский Совет. Пункт первый: герцог д'Аргалл удерживает мою просватанную невесту. Пункт второй: герцог д'Аргалл принял и укрыл моего человека, бежавшего из-под службы. И приложи выписки о жалованье этого Курта. Пусть будет видно, что он мой.
Перо Гримо скрипит.
— Милорд… — осторожно говорит он. — Если Курт заговорит перед Советом, он может упомянуть про Обитель. Про выплаты.
— Пусть упомянет. — Я откидываюсь в кресле. — Что он скажет? Что его господин платил святым сёстрам за содержание невесты? Так это добродетель, Гримо. Я оплачивал её обучение смирению. Меня за это в пример поставят.
Гримо кланяется, но перо у него замирает.
— А книга, милорд?
— А книгу, — говорю я, глядя в огонь, — ты держи в ларце и не вынимай оттуда даже для меня.
Он снова кланяется и уходит.
Я допиваю вино.
Пусть Виенна сидит в своём ледяном замке и думает, что нашла свидетеля. Пусть радуется. Чем выше она заберётся, тем звонче будет падение. Через десять дней я приеду за ней сам.
* * *
Курт поправляется быстро. К третьему дню он уже сидит, к пятому — ковыляет по нижней галерее, держась за стену, и раздражает всю прислугу тем, что лезет на кухню за добавкой.
Я прихожу к нему каждый день. Сажусь на табурет и заставляю его говорить. Сначала он злится. Потом привыкает.
Я вытягиваю из него всё, что он помнит: сколько раз ездил в Обитель, в какие месяцы, что за ящики возил, как выглядит ларец Гримо, где стоит, есть ли у ларца петли снаружи или скрытые. Я заставляю его чертить углём на доске расположение комнат в даргенском доме — и переспрашиваю по три раза, пока он не начинает ругаться.
— Да откуда мне помнить, сколько там ступеней, госпожа?!
— Оттуда, что ты по ним ходил сотню раз. — Я подсовываю ему доску. — Считай.
Он считает. И оказывается, помнит.
К седьмому дню у меня в комнате на столе лежит десяток обугленных досок с планом чужого дома, и я знаю про кабинет управляющего Гримо больше, чем про собственную спальню.
Руки у меня заживают. Лекарь мажет ладони едкой мазью, ворчит, что я всё порчу, — но сходят корки, и пальцы снова гнутся. А во дворе, под рогожей, ждёт камень.
* * *
К мрамору я возвращаюсь на восьмой день. Утро ясное, морозное. Я обхожу глыбу трижды, потом сажусь на корточки и начинаю снимать верхний слой — там, где морозные трещины.
Молоток ложится в ладонь как влитой.
Первый удар отдаётся в плече. Второй — легче. К пятому я перестаю думать о боли, потому что камень отвечает: скол ложится чисто, звук ровный, глухой, без дребезга. Внутри нет пустот.
Пыль оседает на моих ресницах. Я работаю и не замечаю, как проходит утро.
— У тебя левая рука сильнее правой.
Ксаэн стоит у крыльца. Опять без плаща.
— Все так думают, — говорю я, не оборачиваясь, — пока не увидят, чем я держу молоток. Правая бьёт. Левая держит зубило. Ошибётся левая — уйдёт скол, и работа насмарку. Так что главная у меня левая.
— И как ты знаешь, куда её ставить?
— Слушаю. — Я стучу костяшкой по мрамору в двух местах, у прожилки и в стороне. — Слышите? Тут глуше. Там звонче. Где глуше — там камень плотнее, туда бить нельзя, уведёт.
Ксаэн подходит и, помедлив, тоже стучит по камню костяшками пальцев.
— Не слышу разницы.
— Услышите. — Я протягиваю ему зубило. — Дайте руку.
Он смотрит на инструмент так, будто я предлагаю ему змею.
А потом берёт.
Я ставлю его пальцы правильно, придерживая своей ладонью его ладонь. Кожа у него холодная, как речной камень в тени, и твёрдая. Он замирает.
— Слишком высоко, — говорю я и опускаю его руку на ладонь ниже. — Держите под углом. Не бейте — только придержите, бить буду я.
Я стучу молотком по зубилу, которое он держит. Раз, другой. Осколок отходит — чистый, ровный. Ксаэн смотрит на скол очень долго.
— Ты постоянно делаешь так, — говорит он наконец. — Заставляешь людей брать в руки то, чего они не хотят.
— Только тех, кто может удержать.
Он отдаёт мне зубило. Наши пальцы соприкасаются, и он не сразу убирает руку. Со стороны конюшни доносится крик.
Всё происходит быстро.
Из-за угла конюшни выскакивают четверо. Не в цветах Даргена, без гербов — обычные тёмные плащи, обычные лица, каких по трактирам десятками. Но у них мечи, и идут они прямо ко мне.
— Виенна! — рявкает Ксаэн.
Один сбивает с ног конюха. Второй, здоровенный, разворачивается в мою сторону, и я вижу в его руках верёвку.
Не убить. Забрать.
Ксаэн двигается быстрее, чем я успеваю моргнуть. Воздух вокруг него взрывается холодом: мостовая покрывается наледью, и первый нападавший, разбежавшись, теряет ногу и с грохотом падает на спину.
Но их четверо, а Ксаэн один — и он между ними и мной. Тот, с верёвкой, обходит его по дуге.
Думай, Виенна.
Молоток у меня в руке — но что молоток против меча. Зато у меня под ногами — двадцать лет отцовской мастерской. Я подхватываю с рогожи горсть каменной пыли и осколков и швыряю ему в лицо.
Он с рёвом отшатывается, вслепую машет мечом. Я откатываюсь в сторону и хватаю то, что лежит рядом с камнем: тяжёлый шпунт, длинный, гранёный, стальной.
Не молоток. Уже кое-что.
Здоровяк проморгался и снова прёт на меня. Я не бегу. Я жду, пока он занесёт руку, — и коротко бью шпунтом ему по колену. Есть у человека места, где кость почти не прикрыта. Отец учил меня выбирать такие в камне: где ударишь — там и расколется.
Здоровяк воет и заваливается набок.
Тут же мимо меня проносится белое ледяное крошево — Ксаэн, наконец освободившись, бьёт с руки, и двор накрывает морозной волной. Оставшиеся падают, скорчившись, покрытые коркой инея.
Тишина.
Я стою над воющим здоровяком со шпунтом в руке, вся в каменной пыли, и меня наконец начинает трясти. Ксаэн подходит. Смотрит на упавшего, на шпунт, на меня.
— Колено, — говорит он.
— Там кость близко к коже, — отвечаю я, стуча зубами. — И сустав. Если попасть под чашечку, встать он не сможет.
Он молчит.
А потом делает то, чего я не жду совсем: снимает с плеча куртку и накидывает мне на плечи. Пальцы его на секунду задерживаются у моего горла, стягивая ворот.
— Ты вся дрожишь.
— Это от злости.
— Разумеется. — Он не убирает руку. — Ты когда-нибудь просто пугаешься, Виенна Ливен?
— Каждый день, ваша светлость. — Я поднимаю на него глаза. — Просто я делаю это молча.
Мы стоим слишком близко. Его пальцы всё ещё у моего ворота, и лёд в его глазах — я готова поклясться — на секунду перестаёт быть льдом.
— Ваша светлость! — кричат от ворот.
Ксаэн отступает так резко, будто его окатили кипятком. К нам бежит гвардеец с распечатанным свитком в руке. Лицо у него белое.
— Из столицы. Королевский герольд.
Ксаэн разворачивает бумагу. Читает. И я вижу, как его лицо каменеет по-настоящему.
— Что там? — спрашиваю я.
Он опускает свиток.
— Королевский Совет, — ровно произносит он. — Жалоба лорда Вэйрана из Даргена принята к рассмотрению. Меня вызывают ко двору.
Он поднимает на меня прозрачные глаза.
— Нас обоих, Виенна. Тебя тоже.
Глава 12. Шёпот столицы
Глава 12. Шёпот столицы
