Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Сволочи. Какие же, мать его, сволочи.

– Давай, – прохрипел я, протягивая к ней руку. – Вылезай. Надо идти.

Она не двинулась. Просто сидела и смотрела сквозь меня, будто я был стеклянным. Будто меня вообще не существовало, а за открытой дверцей была не свобода, а очередная ловушка.

– Слышишь меня? Здание горит. Ещё пара минут, и мы оба тут зажаримся.

Ничего. Никакой реакции.

Ладно. Будем делать по‑плохому.

Я протиснулся в клетку, обдирая плечи о прутья и шипя сквозь зубы, схватил её за руку и потянул к выходу. Она вдруг забилась, заколотила культями по воздуху, разинула клюв в беззвучном крике и вцепилась когтями в моё предплечье. Боль была резкой, как от ножа, и я почувствовал, как когти входят в мясо и как по руке течёт горячее.

Но не отпустил. Просто стиснул зубы и потащил её наружу.

– Тише, – сказал я, перехватывая её поудобнее. – Тише. Я не они.

Она продолжала вырываться, но уже слабее, и я поволок её к выходу, закинув её руку себе на плечо. Идти с такой ношей было почти невозможно, ноги подкашивались, и в какой‑то момент я просто упал на колени. Выбор был простой: ползти или лежать и ждать, пока потолок рухнет.

Ползти было больно. Дым опустился ниже, и единственный воздух, которым ещё можно было дышать, остался у самого пола, в узкой полоске между досками и серой пеленой. Я полз на четвереньках, прижимая птицу одной рукой и упираясь другой в горячие доски. Колени горели. Ладонь горела. Лёгкие горели. В какой‑то момент мне показалось, что я горю весь, изнутри и снаружи, и что граница между мной и огнём куда‑то исчезла.

Впереди показался серый свет. Выход. Ещё немного.

Я выполз наружу и несколько секунд просто лежал лицом в грязи, хватая ртом воздух и чувствуя, как тело сотрясается от кашля. Грязь была холодной и мокрой, и это было самое прекрасное ощущение в моей жизни. В обеих жизнях.

Потом поднялся на колени и помог птице опуститься рядом с лисицей. Та сразу отползла в сторону и замерла, уставившись в землю стеклянным взглядом.

Гвардейцы стояли полукругом и смотрели на меня. Пятнадцать человек, все здоровые, все при оружии, все в чистой форме без единого пятнышка сажи. Факелы в руках, мечи на поясах, кони за спиной переступают с ноги на ногу. И ни один не двинулся с места.

Я поднялся на ноги. Колени дрожали, и пришлось расставить ноги пошире, чтобы не упасть. Руки тряслись. В горле першило так, будто я наглотался битого стекла. Но это было неважно.

– Там ещё семеро, – сказал я.

Никто не ответил. Капитан смотрел на меня с каменным лицом, его люди переглядывались между собой, и в этих взглядах читалось одно: псих, что с него взять.

Ладно. Не хотите – не надо. Я справлюсь сам.

Развернулся и пошёл обратно.

На этот раз было ещё тяжелее.

Дым стал гуще, плотнее, и я продвигался почти вслепую, ощупывая стену обожжённой ладонью и считая шаги. Семь до угла. Поворот. Ещё двенадцать до ряда клеток. Я повторял эти числа про себя как мантру, цеплялся за них, потому что если остановиться и подумать о том, что делаю, то ноги откажутся идти.

Семь. Поворот. Двенадцать.

Не думать. Просто идти. Шаг за шагом.

Лёгкие отказывались работать. Каждый вдох давался с хрипом и свистом, будто внутри что‑то порвалось и теперь болталось, мешая воздуху проходить. Кашель накатывал волнами, сгибал пополам, и несколько раз я просто останавливался, упершись рукой в стену и пережидая, пока отпустит. Перед глазами плыли чёрные пятна, и я не сразу понимал, это дым или уже сознание начинает отключаться.

Неважно. Семеро. Там ещё семеро.

Клетка. Внутри кто‑то, свернувшийся в тугой клубок. Комок серой шерсти, прижавшийся к дальней стенке. Не шевелился, и на секунду я подумал, что опоздал.

Рванул засов, обжигая пальцы о раскалённый металл, и осторожно протянул руку внутрь. Коснулся тёплого меха, и клубок дрогнул. Под тонкой шкуркой билось сердце, часто‑часто, загнанно, как у зверя в капкане.

Живой. Ещё живой.

Это был мальчишка. Молодой, может, лет десять‑двенадцать в человеческом пересчёте. Какой‑то кошачий вид, серая шерсть, треугольные уши. Он был лёгким, слишком лёгким для своего роста, и когда я вытащил его из клетки, то почувствовал под ладонями каждый позвонок, каждое ребро. Его морили голодом. Долго и методично, пока от него не остались одни кости, обтянутые кожей и мехом.

– Держись, – сказал я, взваливая его на плечо. – Почти выбрались.

Он не ответил. Может, не слышал. Может, не мог. Может, уже был не здесь.

Путь наружу показался длиннее. Ноги заплетались, подворачивались на каждом шагу, и дым стал таким густым, что я не видел собственных рук. Дважды врезался в стену, плечом, потом лбом, и во второй раз чуть не выронил мальчишку. Упал на колени, и несколько секунд просто стоял так, пытаясь заставить себя подняться.

Давай, Артём. Давай, тварь ты упрямая. Ты сможешь. Ты должен.

Поднялся. Пошёл дальше. Одна нога перед другой. Не думать. Просто идти.

Снаружи мир качнулся и поплыл, будто я смотрел на него сквозь воду. Опустил мальчишку рядом с остальными, и пришлось схватиться за косяк двери, чтобы не рухнуть следом. Голова кружилась так, что земля и небо менялись местами.

Марек смотрел на меня. Он успел подняться, опираясь на стену, и лицо у него было серым от копоти и боли, но глаза оставались ясными. И в этих глазах было что‑то, чего я раньше там не видел. Не жалость. Не страх. Что‑то другое, чему я не знал названия.

– Артём, – сказал он тихо, и голос у него был странный, севший. – Хватит. Ты себя убьёшь.

Я посмотрел на него. Потом на мельницу, из окон которой валил густой чёрный дым. Потом снова на него.

– Ещё шестеро, – сказал я.

И пошёл обратно.

За спиной кто‑то из гвардейцев негромко выругался. Кто‑то другой сказал что‑то, слов я не разобрал, но тон был странный. Не насмешливый. Не презрительный. Какой‑то другой.

Мне было плевать. Шестеро. Там ещё шестеро, и я вытащу их всех, даже если сдохну в процессе.

Следующий заход я уже плохо помню.

Помню жар, который бил в лицо так, что кожа стягивалась и трескалась. Помню дым, который забивался в горло и не давал дышать, густой и едкий, будто я пытался вдохнуть горячую смолу. Помню, как полз вдоль стены, потому что идти уже не мог, и как обдирал колени о горящие доски, и как почти не чувствовал боли, потому что тело уже устало болеть.

Не останавливаться. Не думать. Просто ползти.

Клетка. Внутри кошка, молодая, моего возраста или чуть старше. Рыжая шерсть, острые уши, жёлтые глаза, полные такого ужаса, что смотреть в них было физически больно. Она вцепилась в прутья и не отпускала, шипела и плевалась, скалила клыки, и когда я попытался её вытащить, полоснула когтями по плечу так, что я почувствовал, как они входят в мясо и скребут по кости.

Боль была яркой и чистой, белой вспышкой перед глазами, и на секунду я просто замер, вцепившись в прутья и пережидая, пока схлынет. Потом разжал её пальцы один за другим, методично и терпеливо, как разжимают хватку утопающего. Она сопротивлялась, рвала мне куртку и грудь под ней, и шипела что‑то, может, ругательства, а может, мольбы, но я не слушал. Просто тащил её к выходу, и плевать на когти, плевать на кровь.

Ты выберешься. Мы оба выберемся. Я тебя не брошу.

Обратно я полз медленнее. Руки подламывались при каждом движении, и несколько раз я просто падал лицом в доски и лежал, уткнувшись лбом в горячее дерево и пытаясь собрать силы для следующего рывка. Кошка хрипела рядом, уже не сопротивляясь, и это было плохо, это значило, что она наглоталась дыма и скоро отключится.

Давай, Артём. Ещё немного. Ещё чуть‑чуть. Ты уже почти у выхода. Не смей подыхать, слышишь? Не смей.

Серый свет. Воздух. Холод.

Снаружи я упал на колени и долго не мог подняться. Тело просто отказало, как механизм, у которого кончился завод. Кошка выскользнула из моих рук и отползла в сторону, забившись под какой‑то обломок. Шипела оттуда, тихо и хрипло, но мне было плевать. Главное, что она снаружи. Главное, что дышит.