Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Феликс стоял в нескольких шагах и смотрел на меня. Лицо у него было странное, будто он видел что‑то, чего не понимал. Что‑то, что не укладывалось в его картину мира, где всё измерялось выгодой и политическими раскладами. Что‑то, для чего у него не было готового ответа.

– Зачем? – спросил он тихо.

Я не ответил. У меня не было сил на ответы. Да и что бы я сказал? Что там, внутри, умирают те, кого я могу спасти? Он бы не понял. Для него это были просто химеры. Животные с претензией на интеллект.

Поднялся на ноги, покачнулся и едва не упал снова. Один из гвардейцев, молодой парень с веснушками на носу, дёрнулся вперёд, будто хотел подхватить меня под локоть. Капитан остановил его одним взглядом, коротким и жёстким, и парень замер на полушаге, опустив глаза.

Я посмотрел на капитана. На его обветренное лицо с сединой на висках. На глаза, в которых не было ни злости, ни презрения. Только непонимание. Тупое, искреннее непонимание человека, который смотрит на сумасшедшего и не может взять в толк, зачем тот делает то, что делает.

– Там ещё… – прохрипел я. – Остались ещё…

И пошёл обратно.

Этот заход был худшим.

Я полз вдоль стены, уже не считая шаги, потому что считать не осталось сил. Руки были в волдырях, кожа на ладонях лопнула и сочилась чем‑то липким, оставляя тёмные следы на досках. Каждое движение отдавалось болью во всём теле, тупой, ноющей, бесконечной. Где‑то справа что‑то грохнуло и посыпалось, часть перекрытия обрушилась, и меня обдало волной жара, такой сильной, что на секунду я решил – всё, это конец.

Но это был не конец. Ещё нет.

Немного. Ещё немного, Артём. Двигайся.

Клетка. Внутри волк, молодой, может, лет четырнадцать‑пятнадцать. Серая шерсть, вытянутая морда, уши прижаты к голове. Он забился в угол и скулил, тихо и жалобно, обхватив себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону. Этот звук пробивался даже сквозь треск огня и грохот падающих балок, и от него что‑то сжималось в груди.

Я рванул засов. Руки тряслись так сильно, что пришлось промахнуться несколько раз, прежде чем пальцы наконец сомкнулись на горячем металле. Дверца со скрипом отошла в сторону. Волк попятился, вжался в дальнюю стенку и оскалил зубы, глядя на меня глазами затравленного зверя.

– Давай, – прохрипел я, протягивая к нему руку. – Надо выбираться. Пошли.

Он не двинулся. Только сильнее вжался в угол и зарычал, низко и хрипло. Боялся. Боялся меня больше, чем огня вокруг. Его так долго били и ломали, что любая протянутая рука означала только боль.

Времени на уговоры не было. Балки над головой трещали всё громче.

Я схватил его за руку и потащил из клетки. Он рванулся, вцепился зубами мне в предплечье и сжал челюсти так, что я почувствовал, как клыки входят в мясо. Но я не отпустил.

– Кусай сколько хочешь, – процедил я сквозь зубы, продолжая тащить его к выходу. – Хоть руку отгрызи. Но мы выбираемся отсюда. Оба.

Боли не было. Вообще никакой, только тупое давление и отстранённое понимание, что это должно болеть, но почему‑то не болит.

Плохой знак. Тело отключает боль, когда её становится слишком много. Когда ресурс на исходе и организм начинает экономить на всём.

Неважно. Потом разберёмся. Сейчас – наружу.

Вытащил его из клетки, перехватил поудобнее и потащил к выходу. Он всё ещё не отпускал мою руку, но хотя бы перестал сопротивляться, обмяк и позволил себя тащить.

Балка надо мной застонала. Протяжно, низко, как умирающее животное. Я поднял голову и увидел, как она отделяется от перекрытия, медленно, почти торжественно, будто у меня было время полюбоваться.

Рванулся в сторону. Балка грохнулась в полуметре от меня, подняв фонтан искр и обломков. Что‑то горячее ударило в лицо, и я почувствовал запах палёного, не понимая, волосы это или кожа.

Дальше. Ещё немного. Не останавливаться.

Снаружи я вывалился из дыма и рухнул на землю, выпустив волка. Тот сразу отполз в сторону, всё ещё скуля, и забился куда‑то в темноту. Я слышал его хриплое дыхание, но не видел, и сил повернуть голову не было.

Лежал лицом в грязи и не мог пошевелиться. Мышцы не слушались, глаза закрывались сами, и темнота подступала со всех сторон, мягкая и тёплая, обещая покой.

Нет. Не сейчас. Там ещё четверо.

– Он сдохнет, – голос Феликса донёсся откуда‑то сверху, глухой и странно далёкий. – Посмотри на него. Он просто сдохнет там, и всё.

Пауза. Потом голос Марека, тихий и севший:

– Я знаю.

– Вы! – я слышал, как Феликс развернулся к гвардейцам. – Вы, пятнадцать здоровых мужиков! Остановите его! Или пойдите с ним, помогите ему, сделайте хоть что‑нибудь!

Тишина. Никто не двинулся с места.

– Это приказ! Я наследник дома Морнов, и я приказываю вам…

– Мы не подчиняемся дому Морнов, – голос капитана гвардейцев был ровным и холодным. – Мы подчиняемся гарнизонному командованию. И я уже сказал: своих людей в это пекло я не отправлю.

– Да вы… вы просто…

Феликс захлебнулся словами. Я слышал его тяжёлое дыхание, слышал, как он пытается подобрать ругательство, достаточно сильное для момента, и не может.

Знаешь, братец, а ты, оказывается, не совсем конченый. Кто бы мог подумать.

Я упёрся руками в землю и попытался подняться. Руки подломились, и я снова ткнулся лицом в холодную грязь. Попробовал ещё раз. Локти разъехались в стороны. Ещё раз. И ещё.

На пятой попытке получилось встать на колени.

Поднял голову и встретился взглядом с Мареком.

Он стоял, привалившись к стене, и было видно, чего ему стоило подняться на ноги. Лицо серое, почти белое под слоем копоти. Повязка на боку насквозь пропиталась кровью, тёмной и густой, и новые пятна расползались по рубахе. Его качало, и он держался за стену так, будто без неё немедленно рухнет.

Но глаза были ясными. И в этих глазах я увидел что‑то, чего никогда раньше там не видел. Не страх. Не жалость. Не попытку остановить.

Уважение. Безмолвное, глубокое уважение человека, который понимает. Который сам когда‑то шёл до конца, когда тело уже отказало, а воля ещё нет. Который знает, что это значит, и не станет мешать.

Он чуть заметно кивнул. Один раз, коротко.

Иди. Делай что должен.

– Ещё… – сказал я. – ещё четверо…

Встал на ноги. Покачнулся. Чуть не упал и… пошёл обратно.

Следующий заход я шёл как во сне.

Ноги двигались сами, будто принадлежали кому‑то другому. Тело было чужим, далёким, отделённым от меня какой‑то невидимой стеной. И боль тоже была далёкой, будто я смотрел на неё со стороны, как зритель в театре. Где‑то там болело. Где‑то там горело. Но это было неважно, потому что там, впереди, была клетка.

Ещё одна клетка. Ещё одна жизнь.

Девушка. Молодая, может, чуть младше меня. Длинные уши, прижатые к голове, серый мех, большие тёмные глаза. Зайчиха. Она сидела в углу клетки, обхватив колени руками, и смотрела на меня, не мигая. И в этих глазах было что‑то, чего не было у других. Не пустота. Не животный ужас. Что‑то живое. Что‑то, что ещё не сломалось до конца, несмотря на всё, что с ней делали.

Она видела меня. По‑настоящему видела, а не смотрела сквозь, как остальные.

Я открыл клетку. Протянул руку.

Она вздрогнула и отшатнулась, вжавшись в дальнюю стенку.

– Пожалуйста, – сказал я.

Слово вышло хриплым и корявым, больше похожим на карканье, чем на человеческую речь. Но она услышала. Посмотрела на мою протянутую ладонь, на моё лицо, чёрное от копоти и крови. Несколько секунд просто смотрела, будто пыталась понять, что я такое и зачем я здесь.

А потом медленно, очень медленно, подалась вперёд. Коснулась моей руки своей, осторожно, как трогают что‑то незнакомое. И позволила вытащить себя из клетки.

Я закинул её руку себе на плечо и повёл к выходу. Она была лёгкой, слишком лёгкой, и шла неуверенно, спотыкаясь на каждом шагу. Но шла сама. Не сопротивлялась. Не кусала и не царапала. Просто шла рядом и держалась за меня так, будто я был единственным, что не давало ей упасть.