Последняя жена (СИ) - Лерн Анна

— Замолкни, пёс! Ты смеешь плести мне сказки, чтобы оправдать свою трусость? Стража! Взять этого безумца! Вырвите ему язык, чтобы он не смущал моих воинов своей ересью. А тело бросьте на съедение стервятникам за городскими воротами! Пусть все видят, что ждёт того, кто приносит ложь в мой дом!

Но вместо стражи в арочном проёме показался офицер личной гвардии.

— Повелитель! У стен дворца войско под знаменами Моголов!

Шахрияр на мгновение лишился дара речи, а потом прошипел:

— Чьё войско?

Он оттолкнул офицера и помчался на балкон, выходящий на главную площадь и земли за ней. Шах вцепился в перила так сильно, что побелели костяшки пальцев. Сердце сначала замерло, а потом забилось, как пойманная птица. Перед глазами поплыли разноцветные круги.

Под палящим солнцем разворачивалась картина, которую невозможно было представить даже в самом жутком кошмаре… Гордо реяли зелёные знамена Моголов, в центре которых, слепя золотым шитьём, горело солнце. А потом по бунчукам — длинным шестам, увенчанным качающимися на ветру хвостами яков и диких лошадей, перс узнал кочевников. Воины сидели в сёдлах так, словно родились в них. Их тела сливались с невысокими, коренастыми и лохматыми степными лошадьми, которые не знали усталости.

Но настоящий удар ждал Шахрияра впереди.

Он прищурился, пытаясь рассмотреть тех, кто находился в авангарде. Их панцири были так знакомы…

— Нет... — прохрипел шах, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Этого не может быть… Мерзавцы... Продажные твари!

Шахрияр обернулся к стражникам, стоящим за ним, и увидел в их глазах то, чего боялся больше всего — сомнение. Они тоже видели войско.

Тяжело ступая, перс прошёл мимо стражи. Внутри него все застыло. Он добрался до своих покоев и вышел во внутренний дворик. Цветочные ароматы напоминали ему запах смерти… Шах опустился в деревянное кресло, и резьба впилась ему в спину. Но он этого не чувствовал…

— О, Всевышний... Ты дал мне власть, Ты дал мне земли! Ты дал мне право распоряжаться жизнями других... Забери же всё это сейчас. Вместе с моим дыханием.

Это был крик загнанного зверя, чья гордыня выжжена дотла. Шахрияр молил Аллаха, чтобы прямо сейчас сердце остановилось, наступила смерть и избавила его от позора — видеть триумф Великого Могола…

Глава 96

Решительный звук шагов Арсалана отдавался эхом от мрамора пустых коридоров настороженно затихшего дворца. За ним следовал генерал Тарик и десяток гвардейцев личной охраны. Зайдя в парадный зал для аудиенций, падишах увидел сбившихся в кучку слуг, которых привёз с собой персидский шах. Они тут же пали ниц, касаясь лбами холодного камня.

— Где Шахрияр?

Один из слуг, не разгибая спины, засеменил впереди, указывая путь к покоям Повелителя. Когда Арсалан и его люди вошли в спальню, сквозь распахнутые двери, ведущие во внутренний дворик, они увидели сидящего в кресле самозванца. Падишах остановился перед ним, но подавленный враг даже не шелохнулся. Он понимал, что его время истекло.

— Шахрияр, — холодно приказал Повелитель. — Посмотри на меня.

Но персидский правитель не поднял глаз. Его неподвижность была почти вызывающей. Вот только Арсалан видел, как мелко дрожат пальцы на подлокотниках, как прерывисто вздымается грудь побеждённого.

— Ты пришёл не как воин, — продолжил падишах, чеканя каждое слово. — Ты пробрался в мой дом как шакал. Ты действовал как змея, жалящая в пятку. У воина есть право на достойную смерть от меча. У шакала такого права нет. Ты будешь казнён на площади, как вор и разбойник. Чтобы каждый видел, как заканчивает возомнивший себя равным Моголам. А твоя дочь, Фирузе, больше не принцесса. Она навсегда останется женой моего ахади. Простой женщиной без имени и будущего, обязанной делить ложе с солдатом.

Перс всё-таки поднял голову. В его глазах горела ненависть. Арсалан кивнул генералу Тарику, и тот рывком дёрнул за локоть из кресла сидящего.

В этот момент Шахрияр вдруг замер. Его тело выгнулось, из горла вырвался жуткий булькающий хрип, а лицо приобрело землисто-серый оттенок. Свободная рука шаха судорожно впилась в грудь, разрывая дорогую шёлковую ткань и царапая кожу.

— А-а... гхх... — только и смог выдавить он. Колени Шахрияра подкосились, и он рухнул на пол.

Генерал Тарик быстро опустился на одно колено рядом с распростёртым телом. Он приложил два пальца к шее, выждал несколько секунд, глядя на застывшую маску ужаса, в которую превратилось лицо перса. Зрачки шаха уже начали расширяться, теряя остатки жизни.

— Мёртв.

Арсалан стоял над телом поверженного врага, и его тень полностью накрыла неподвижную фигуру Шахрияра.

— Это высшая справедливость. Ты не заслужил даже чести умереть ни от руки воина, ни даже от руки палача, — падишах повернулся к генералу. — Выбросьте тело за ворота. А визиря привяжите на площади в самом центре. Пусть каждый проходящий мимо вырывает по клочку его кожи.

А когда на предателе не останется живого места, залейте ему в глотку расплавленное серебро. Пусть жадность Шейха Ахмада, наконец, будет утолена. Его тело не должно быть предано земле.

* * *

Я огляделась, чувствуя, как сжимается сердце. На некогда белоснежном полу грязные следы сапог, тёмные пятна засохшей крови, разорванные ткани, разбитая посуда… А перед нами с Далат-ханом стояли пять спасшихся от персидских солдат девушек. Они были измучены и голодны.

В коридоре послышались шаги, и в зал гарема вошёл Арсалан. Его взгляд пробежался по царящему хаосу. Между бровями Повелителя появилась глубокая складка.

— Остальные девушки убиты, — мой голос чуть дрогнул, когда я обратилась к мужу. — Эти пятеро выжили чудом. Они спрятались в старой прачечной и просидели там без еды и воды, слушая крики тех, кому повезло меньше. Бедняжки осмелились покинуть своё убежище, когда услышали, как по дворцу разносятся крики, что прибыл Повелитель.

Выслушав меня, Арсалан обратился к евнуху:

— Далат-хан, проследи, чтобы наложниц накормили. Пусть они приведут себя в порядок и отдохнут. А потом каждая получит бумагу о свободе. Девушки вольны остаться служить во дворце или уйти туда, куда пожелают.

Не ожидавшие такого решения падишаха наложницы упали на колени. Они хватались за край одежды Повелителя, целовали подол кафтана, а потом одна из них взмолилась, вцепившись в сапог Арсалана:

— Повелитель! Не прогоняйте нас! Куда нам идти? У нас нет ни дома, ни родных... На улице нас ждет только позор и голодная смерть!

Остальные подхватили этот плач. И падишах приказал:

— Встаньте! Вам найдут работу, я же сказал! Никто не окажется на улице против воли!

Девушки принялись осыпать Арсалана благодарностями, вознося молитвы за его здравие. А он снова повернулся к своему главному евнуху:

— Далат-хан, найди среди моих ага и верных воинов мужей для этих женщин. Пусть эти союзы будут заключены по закону. Я выделю приданое каждой из них.

Я же наблюдала за радостью наложниц, и у меня мелькнула странная мысль. Неужели Арсалан всерьез намерен упразднить гарем? Единобрачие? Для этого нужна невероятная отвага. С точки зрения традиции это было бы почти богохульство. Мусульманские правители всегда окружали себя множеством женщин. И не просто для развлечения или удовлетворения плоти. Это была демонстрация статуса, символ власти и, главное — стратегическая необходимость! Чем больше жён и наложниц, тем больше потенциальных наследников. Чем больше сыновей, тем прочнее династия: ведь всегда найдётся, кому продолжить род. Арсалан — не правитель-самодур. Он блестящий стратег. И его решение не могло быть эмоциональным. Должна быть более веская причина. Но какая? Что могло заставить Повелителя отказаться от такого мощного инструмента влияния, как множество жён и потенциальных союзов?

Я понимала, что должна дождаться подходящего момента, чтобы разобраться в этом. Решение падишаха было слишком необычным.

Вечер опустился на дворец, принося с собой долгожданную прохладу. Слуги вымывали каждый уголок дворца, чтобы избавиться от грязного духа персов. Я вышла в сад Тысячи Роз, и на глаза навернулись непрошенные слёзы. Здесь не было таких сильных разрушений. Однако некоторые кусты были втоптаны в грязь, на дорожках лежали сломанные бутоны.