[Основа: 11/15 → 10/15]
Единичка ушла на замес, но глина от этого стала ощутимо лучше. Однороднее, пластичнее, и пальцы ног чувствовали, что посторонних включений почти не осталось. В прошлый раз месил минут сорок, прежде чем система соизволила подтвердить готовность, а сейчас хватило двадцати с небольшим. Может, дело не только в Основе, может я просто научился лучше чувствовать материал, но результат налицо, и спорить с ним незачем.
Вылез из ямы, обтёр ноги о траву и потянулся за формочкой. Ночь только начинается, глины полная яма, костёр горит, и впереди двадцать черепиц, которые к утру лягут под навес, а к завтрашнему вечеру будут готовы к обжигу. Ну а если пальцы выдержат и глины хватит, может и больше двадцати получится, рекорды ведь для того и существуют, чтобы их бить.
Процесс лепки уже давно отработан до автоматизма, руки помнят каждое движение без участия головы. Набить глину в формочку, разровнять, срезать излишки скребком, подхватить лопаткой, перенести на бревно, прижать по профилю, подождать пару секунд и снять готовую заготовку. Замес с Основой дал свои плоды, глина получилась заметно податливее обычной, ложилась в форму ровнее и не липла к пальцам так отчаянно, как раньше. Консистенция близка к идеалу, и каждая новая пластинка выходила чуть лучше предыдущей.
Первая, вторая, третья… На пятой нащупал ритм вложения Основы, тепло из пальцев уходило в глину тонкой ровной струйкой, едва ощутимой, но достаточной, чтобы заготовка начинала твердеть прямо в руках. Десятая, пятнадцатая, двадцатая… Пальцы двигались сами, голова отключилась от процесса и уплыла куда‑то далеко, туда, где нет ни счёта, ни усталости. Глаза закрылись в какой‑то момент, и я даже не заметил когда. Остались только руки, глина и мерный ток Основы, который циркулировал по кругу: из груди в пальцы, из пальцев через глину и обратно в грудь, чуть ослабевая на каждом витке, но не прерываясь.
Состояние напоминало медитативный сон, в котором тело работает, а сознание отдыхает где‑то рядом, наблюдая со стороны и не вмешиваясь. Похожее ощущение ловил при плетении корзины, но тогда оно длилось минуты, а сейчас растянулось настолько, что границы между черепицами стёрлись, и весь процесс превратился в один непрерывный поток, без начала и конца.
Но в какой‑то момент за спиной послышался чей‑то кашель.
Поток рассыпался мгновенно, как стеклянная ваза об пол. Тепло в пальцах дёрнулось и погасло, глина в руках стала просто глиной, и я открыл глаза, обнаружив перед собой ровный ряд черепиц, которых было определённо больше, чем я рассчитывал слепить за ночь.
Обернулся на звук и увидел Эдвина в двух шагах, сжимающего в одной руке мелкие грабельки, а в другой глиняный горшочек с какой‑то странной жижей. За поясом торчала тряпица, из кармана хламиды выглядывал моток бечёвки, и весь его вид говорил о том, что старик пришёл заниматься цветком и ничем иным. Но лицо его выражало совсем не огородное настроение. Глаза были широко раскрыты, грабельки подрагивали в руке, а рот приоткрылся так, будто Эдвин собирался что‑то произнести, но забыл, что именно.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом старик медленно опустил грабельки на землю, подошёл к навесу и взял в руки ближайшую черепицу. Повертел, ощупал пальцами поверхность, поскрёб ногтем край. Поднёс к уху, как давеча корзину, и замер, прислушиваясь к чему‑то, чего я расслышать не мог. Положил обратно и повернулся ко мне, и выражение его лица изменилось настолько, что мне стало не по себе. Не злость и не привычное ворчливое недовольство. Что‑то совсем другое, чему я не мог подобрать названия.
– Это что же ты, падлёныш мелкий, тут делаешь? – голос Эдвина прозвучал тихо, почти шёпотом, и от этого шёпота по спине пробежал холодок. Орущий Эдвин привычен и безопасен, а вот тихий Эдвин это нечто новое и пугающее. – Ты что, получается, настоящий созидатель?
Слово прозвучало так, будто старик произносил его впервые за очень долгое время. С каким‑то странным привкусом, не то чтобы благоговения, скорее оторопи, будто вышел утром за навозом и обнаружил во дворе дракона.
– А что такого? – пожал я плечами, стряхивая с пальцев остатки глины. – Ну может и созидатель. Что, никогда созидателей не видел, что ли?
Эдвин смотрел на меня долго, не моргая, и что‑то в его взгляде постепенно менялось, становилось глубже и серьёзнее. Потом он окинул взглядом черепицы под навесом, мои перемазанные глиной руки, и снова уставился мне в лицо.
– Ну видел, вообще… – произнёс старик наконец, и голос его прозвучал глухо и задумчиво. – Но в последний раз это было лет девяносто назад.
