Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Воздух немного оживает – значит, до зала с барельефами недалеко. Выхожу к проему – и тут же зажмуриваюсь. Луч моего фонаря тает в клубах дыма, пронизанного цветными прожекторами. По ушам бьет громкая музыка – хотя еще пару секунд назад в проходе ее отзвуков не было.

В дыму ритмично дергаются смутно видимые тела. На автопилоте собираю к ладоням воздух, чтобы атаковать или защищаться – и тут же понимаю, что это… неуместная реакция. Фигуры явно антропоморфные, и это не стая монстров – это тусовка на танцполе. Большинство прыгает прямо здесь, а вдалеке виднеются столбы и трапеции, на которых вертятся едва одетые девицы, сверкая мощно накачанными – дай бог каждому! – бедрами. Выглядит впечатляюще – вот только и дым, и танцоры ничем не пахнут, и воздух от их движений не колышется. Пытаюсь ухватить за локоть ближайшую ко мне фигурку – на вид это как бы сексапильная деваха – и рука проходит сквозь воздух, не встретив никакого сопротивления.

Иллюзии. И даже не сказать, что особенно тщательно выполненные. Вот тот официант во фраке с подносом, уставленным бокалами на тонких ножках, чересчур стереотипен. А элегантная дама у барной стойки и вовсе проваливается в текстуры.

Говорю прямо в скопление фантомных фигур:

– Симпатичное шоу, Чугай. Будем считать, что я впечатлен. А теперь давай поговорим о деле.

Хотя мой голос тонет в агрессивном техно – не сомневаюсь, что послание до адресата дойдет. И действительно, эффект не заставляет себя ждать.

Музыка меняется на более плавную и торжественную. Запускаются фейерверки, синхронно взрываются хлопушки с конфетти и серпантином – машинально провожу рукой по волосам, чтобы стряхнуть бумагу, но ее, естественно, на самом деле нет. Призрачные танцоры расступаются, освобождая проход, и дружно издают радостный вопль – ни дать ни взять фанаты, встречающие рок‑звезду.

Через зал, раскинув руки в приветственном жесте, размашисто шагает… нет, не тот, кого я ожидаю увидеть. Не траченый молью принц Чугай – совершенно другой человек. Я его знаю – и не знаю одновременно.

Не знаю, потому что не видел прежде этой залихватской улыбки, горящих азартом и возбуждением глаз, широких вальяжных жестов… И знаю, потому что это определенно Фаддей Михайлович Гнедич, старший попечитель Тарской колонии и мой двоюродный дед. Без своего неизменно кислого выражения морды лица он словно бы стал другим человеком.

И что он, черт побери, здесь делает?

Все‑таки Чугаю удалось меня удивить… если, конечно, это его проделки. Мой унылый двоюродный дед – тайная звезда подпольных хтонических притонов, хотя бы и виртуальных?

– Егорушка, ну наконец‑то ты пришел! – Фаддей, если это, конечно, он, приветственно хлопает меня по плечу. Он прям весь сияет от удовольствия.

Господин попечитель, в отличие от прочего здесь, совершенно материален. Пахнет приличным одеколоном и табаком. Дед, с которым я общался раньше, не курил. Кстати, не далее как вчера мы виделись в коридоре административного корпуса – вежливо поздоровались и разошлись, как это обыкновенно и бывало. Пару раз мы обсуждали дела колонии, но с задушевными разговорами родственничек ко мне не лез – и вряд ли от пренебрежения лично мной. Не похоже, что его вообще особо интересовали разумные и общение с ними сверх необходимости.

Но это – того Фаддея, верхнего. Этот, подземный, лучится энергией и дружелюбием. Выглядит он моложе, но если присмотреться, морщины у глаз и глубокие залысины на месте. Дело в чем‑то другом…

– Люб ли тебе мой вечный праздник, Егор?

– Эм‑м… Если честно, так себе. Такой чад кутежа, чтоб дорого‑богато, считался чем‑то крутым… лет десять назад. – Может, конечно, на Тверди оно не так, но вряд ли это имеет значение. – А потом, не обижайтесь, Фаддей Михайлович, но все это несколько… нематериально.

– А это как посмотреть, – Фаддей подмигивает, извлекает из кармана колоду карт и разворачивает ее в воздухе веером, перекидывая с руки на руку – ни дать ни взять фокусник. – Девицы, допустим, услаждают разве что вздор, но ничто не мешает нам сыграть в баккару, в штосс или даже пулю расписать…

Ага, понятно. Кто это у нас тут любит азартные игры? Правда, облик моих родственников йар‑хасут раньше не принимали, но поговаривают же, что Чугай чудаковат даже по меркам своего народа…

Наивно хлопаю глазами:

– Я бы с радостью сыграл, но ведь мне не на что! Я же – обычный заключенный безо всякого имущества! Что я буду ставить?

– О, об этом не беспокойся, Егорушка! – живо возражает лже‑Фаддей. – Сыграем по‑семейному, с символическими ставками! Какая‑нибудь мелочишка ведь у тебя в карманах завалялась… грошик, платочек, безделушечка?

Усмехаюсь:

– Или воспоминаньице, да? Сворачивай балаган, Чугай. Я по делу говорить пришел. Глядишь, сторгуемся – но только лицом к лицу, безо всей этой клоунады и акробатики.

– Твоя воля, Строганов, – мой собеседник улыбается, картинно щелкает пальцами – и все вокруг резко меняется. Никакого больше ночного клуба с извивающимися танцовщицами, никакого дыма, никакой музыки – только гулкая пустота зала со знакомыми уже барельефами. Свет становится отдаленным, рассеянным, без определенного источника – и я не выключаю фонарь, потому что не доверяю тут ничему.

Передо мной стоит уже не Гнедич, а Чугай собственной обшарпанной, но по‑своему стильной персоной. Истертый, пыльный бархатный камзол, пожелтевшее кружево на воротнике и манжетах – есть в этом какой‑то бомжацкий шик. Лицо то ли густо накрашено, то ли само по себе такое… как у мима. Только причесон этот пижонский… у моей бабушки на фотографиях из 80‑х, времен ее мятежной юности, похожий был.

– Вот так‑то лучше. И почему только из всех людей на Тверди ты выбрал образ именно Фаддея Михайловича? Трудно найти того, кто хуже вписался бы в антураж.

Чугай усмехается краешком рта:

– Как мало ты на самом деле знаешь о своей семье, молодой Строганов.

Хмурюсь:

– Ты просто воду мутишь или намекаешь на что‑нибудь? Подожди… Разве йар‑хасут вообще могут принимать облик, который принадлежит кому‑то другому? Вы же так трепетно относитесь к собственности… Гнедич продал тебе право выглядеть, как он? И в обмен на что, интересно?

Неужели это мой застегнутый на все пуговицы двоюродный дед стоит за аферой с похищением магов? То‑то он усиленно интересуется колонией… А еще в памяти всплывает его обмолвка: «Частенько бывал там у вас раньше… по своим делам». Правда, такой авантюризм решительно не в характере этого человека в футляре! Но на самом‑то деле… что я знаю о его характере? Жизнелюбивый мужчина с картами в руках выглядел весьма правдоподобно. А сейчас Фаддей Гнедич как будто вовсе не живет. Словно стал пустой оболочкой, потому что… отдал из себя все?

– У тебя была сделка с Гнедичем‑старшим, да? Ты как‑то помогаешь ему похищать магов… Их через твои владения отсюда вывозят?

Чугай совершенно не выглядит припертым к стенке, напротив – расплывается в довольной ухмылке:

– А ты умен. Настоящий Строганов. Ну давай предположим, что так оно и есть. Допустим, я открыл тебе эту страшную тайну. И‑и‑и, – Чугай делает эффектную паузу, – что? Ты же у нас – как ты сейчас сказал? Обычный заключенный? Что ты противопоставишь всемогущему попечителю, который по статусу выше даже начальника колонии?

Пожимаю плечами:

– На всякую бочку найдется затычка. Нужны только доказательства.

– Ну, ты можешь сослаться на слова безумного йар‑хасут из подземелий, – Чугай дует вверх, убирая упавшую на лоб прядь.

Смотрю ему прямо в глаза – асимметричные зрачки причудливо пляшут:

– Чугай, ты знаешь, кто за этим стоит. И кто – исполнители. И каким образом они вывозят похищенных из колонии. У тебя есть доказательства. Чего ты хочешь в обмен?

Низший приподнимает бровь:

– Ты та‑а‑ак прямолинеен, Егор. Словно из нас двоих йар‑хасут не я, а ты. А я надеюсь на долговременные взаимовыгодные отношения, поэтому хотел бы сперва познакомиться поближе. Например, начать с небольшой светской беседы!