Я – Легенда! Дилогия (СИ) - Бор Жорж

Бугурт коротко посмотрел на неё, словно сам не очень понял, что только что услышал, потом крякнул, отвернулся и пошёл за второй рамой так, будто ничего особенного не произошло.

И снова, во второй раз за это утро, Ульяна поймала внутри тот же самый короткий укол: «не верь, не твоё, заберут». Только в этот раз она вдруг поняла, что не знает, кому именно адресован этот привычный окрик внутри. Это ведь не голос отряд, Мастера или даже барона. Это какой‑то очень старый голос из той части её головы, куда она давно сама уже не заглядывала, и который, видимо, до сих пор продолжал там находиться.

Она помнила немного. Это её всегда удивляло – что у людей вокруг есть какое‑то непрерывное прошлое, которое они могли были легко вспомнить, а у неё прошлое было устроено иначе: куски памяти, как обломки разбитого зеркала, и между ними тёмные щели, в которые лучше было не заглядывать, потому что оттуда тянуло каким‑то… холодом. Иногда ей казалось, что это просто её собственная защита, поставленная самой себе в детстве, чтобы выжить. Иногда – и эта мысль ей нравилась куда меньше – что в её голове кем‑то когда‑то аккуратно установлен блок, и что блок этот сделан не её рукой и не для её удобства.

Помнила она, в общем‑то, чётко только одно. Что был очень холодный день. И вокруг было много чужих ног в тяжёлых сапогах. И что было решение, принятое чужими взрослыми мужиками, не очень благородными, не очень добрыми и, кажется, не очень трезвыми. И что решение это было простое: «полукровка, кончать». Что она в эту минуту даже не успела толком испугаться, потому что испугаться у неё в её тогдашнем возрасте ещё не получалось как следует. И что кто‑то – долговязый, в мятой одежде, пахнущий пивом и порохом, со шрамами по всему телу, которые она не сразу разглядела, – без всякого крика, спокойным усталым голосом сказал кому‑то из этих сапог: «Тронете её – будете иметь дело со мной».

И остальные его послушали. Почему послушали – она тогда не поняла. Почему он за неё заступился, тоже было непонятно тогда. Но с тех пор она точно знала, что именно Мастер не её дал убить. И она была благодарна. Еще более благодарна она была за то, что Мастер за ней присматривал с тех пор, относясь к ней, как дочери, которой у него никогда не было.

– Уля! – снова вернул её в утро голос Бугурта. – Вторая идёт! Не зависай!

– Иду, – отозвалась она и пошла обратно.

Так они и работали до полудня. Бугурт и Ульяна ставили рамы. Олег закрывал швы. Ваня и Саня методично, окрашивали фасад, и серо‑зелёный их цвет оказался удивительно к месту – каменная коробка, ещё вчера выглядевшая уродливым магическим наростом среди пустыря, начинала постепенно превращаться в дом. Хотя изначально Михалыч скептически относился к мысли «красить камень». Хотя, скорее ему было просто жалко краски.

Сам завхоз подкатил поближе свою бочку, разбавил состав, и пропитал им нижние полметра стены, чтобы не тянуло сыростью; при этом он непрерывно жаловался на расход материала и на то, что «у нас не княжеские палаты, девка, нечего тут всё пропитывать в три слоя», но Ульяна давно научилась слышать в его ворчании ровно обратное: пропитал он не в три, а в четыре слоя, и материал, который он жалел вслух, ушёл на её стены весь без остатка.

В один момент Михалыч молча подошёл к ней, сунул ей в руки что‑то тяжёлое и мягкое, сказал «положь там у себя» и так же молча отошёл. В руках у неё было сложенное толстое стеганое одеяло из запасов отряда – то самое, которое он два года не давал никому, потому что оно было новым.

Она ничего не сказала. Просто унесла одеяло наверх и положила его на единственную пока вещь, которая там стояла, – на дощатый топчан, который близнецы сколотили ей этим же утром из досок, оставшихся от рам.

Около полудня от дальнего края лагеря к её дому пришла процессия в три человека, и Ульяна впервые за весь день почувствовала, как внутри неё снова собралась привычная подозрительность.

Пришла Юлия, женщина Пирата, и с ней две молодые из горелых, в простых длинных юбках, в старых, но чистых платках, и каждая несла на руках свёрток, аккуратно перевязанный бечевой. Юлия шла впереди, крепкая женщина, лет сорока пяти, с тяжёлыми, обветренными руками деревенской хозяйки. На спокойным обветренном лице, не было ни одной эмоции, похоже эта женщина за свою жизнь видела достаточно, чтобы её было трудно удивить.

– Здравствуй, Ульяна, – сказала Юлия, остановившись в трёх шагах. Голос у неё был ровный, без подобострастия, без панибратства. – Слыхали мы у себя, что барон тебе тут жильё сделал. Решили зайти посмотреть. И, если позволишь, кое‑что принесли. Не как подарок прям‑таки, а как… ну, по обычаю у нас так заведено, когда баба в новый дом входит. Чтоб не с голых стен жить.

Ульяна не знала, что отвечать. Все её обычные слова – резкие и насмешливые, в этот момент напрочь вылетели из головы. У неё в голове крутилось одно: что её, кажется, никто и никогда в жизни ни «в новый дом» не «вводил», и что обычая такого она не знала, потому что не было у неё повода знать.

– Заходите, – сказала она наконец. – Если хотите. Только у меня пока ничего нет.

– У всех когда‑то ничего не было, – спокойно отозвалась Юлия и первой шагнула через порог.

Они вошли. Девки, которых Юлия привела с собой, тихонько разложили свёртки прямо на топчане. Юлия разрезала бечеву ножом, который вытащила из внутреннего кармана – обычный кухонный нож, замотанный за лезвие тряпкой, чтобы не порезать карман. И стала по одной выкладывать вещи.

Простыни. Две пары. Чистые, с лёгкой тонкой штопкой по одному углу, значит, не новые, значит, из её собственного приданого, того самого, что женщины‑вольные носят с собой через все пожары и все переезды.

Наволочки. Тоже две. Одна белая, одна с выцветшим, но всё ещё узнаваемым голубым васильком в углу.

Полотенце. Льняное, тяжёлое, с грубой каймой.

Четыре глиняных кружки, аккуратно завёрнутые каждая в отдельный лоскут – потому что у вольных не принято бить посуду в дороге, и каждый знает, как её упаковывать, чтобы доехала.

Три тарелки, такие же глиняные, с простым тёмно‑красным ободком по краю.

Маленький холщовый мешочек, перевязанный ниткой, в котором что‑то сухо шуршало. От мешочка пахнуло тёплым горьковатым запахом чабреца, мяты и ещё чего‑то, что Ульяна не опознала, но что мгновенно отозвалось в ней каким‑то тёплым, и забытым. Словно когда‑то очень давно, в той самой её разбитой памяти, в одной из щелей между осколками, кто‑то такие травы заваривал.

И последним Юлия выложила на топчан плоский свёрток из чистого холста, развернула его сама и поставила на топчан небольшое круглое зеркало в простой деревянной раме. Самое обыкновенное зеркало, какое в любом доме Серого города у любой бабы висит над комодом. И какое в любой казарме Управления глубокого поиска висит только над умывальником.

Ульяна посмотрела на зеркало. Зеркало посмотрело на Ульяну. Из деревянной рамы на неё глядела красивая юная девушка – стройная, бледная, со своим обычным усталым лицом, со спутанными после ночи волосами. И эта девушка, что было совсем уже странно, как раз сейчас, на её глазах, медленно начинала плакать. Абсолютно молча, две тонкие дорожки слёз пошли у неё по щекам. Ульяна поняла, что остановить это она не может, и, что хуже всего, не хочет.

Юлия посмотрела на неё, спокойно, без удивления, как смотрят на больного ребёнка, который наконец‑то идет на поправку. Но она не скзала ничего, даже не подошла ближе. Просто негромко сказала своим:

– Так, девоньки, пошли. Хозяйка тут осваивается. Ульяна, если что – приходи к нам в долину. Дорогу знаешь.

– Знаю, – хрипло отозвалась Ульяна, продолжая смотреть в зеркало. – Спасибо.

Юлия чуть наклонила голову, развернулась и так же спокойно и величаво, как пришла, увела своих за порог.

Ульяна осталась одна.

Она стояла посреди своей комнаты, у топчана, на котором были аккуратно разложены наволочки, простыни, кружки, тарелки, мешочек с травами и зеркало в деревянной раме, и просто смотрела на все это «богатство». Ей никуда не нужно было идти, не нужно было никого сейчас сейчас прикрывать или убивать.