Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

– … И свежее! Ну в смысле, этого года. Я с ней – с Пелагеей – в медблоке как раз чаевничал, когда Батурин инициировался.

Наблюдаю за сокамерниками. И Лукич, и Маратыч дергаются, когда говорю про медблок и инициацию – Лукич имплантом моргнул, а у Маратыча ложка о блюдце звякнула. Шурик спокойно жует пирожок, макая в повидло для пущей нажористости.

Качаю головой, изображая задумчивость:

– Да‑а… Жахнуло тогда знатно, конечно… Пелагея, хоть и не маг, чуть заварник не уронила. Как только вы не заметили?

– В смысле? – пищит Маратыч, и голос у него выше обычного на целую октаву. – Чего не заметили?

– Да я про инициацию же! В смысле, эфир тогда волнами пошел, как цунами почти… Вы в камере были?

Повисает неловкая пауза. Слышно, как в соседней камере кто‑то включил радио – оттуда доносится приглушенный голос диктора, читающего сводку происшествий. Никто не спешит отвечать на мой, так ловко поставленный, вопрос.

Вздыхаю театрально.

– Капец, мужики, ну я же стараюсь, создаю атмосферу. Чай заварил хороший, угощение выставил… Но я не могу тут один, как это радио, вещать. Друг с другом говорить не хотите – так хотя бы со мной давайте! А то сидим, как на поминках.

– Дык а чо трындеть‑то, Макар… – ворчит кхазад, ловко сминая пальцами кусок фольги. – В том‑то и дело, что мы друг другу давно опротивели! Трындеть еще лишний раз… Тошно уже.

А мне неожиданно подыгрывает жующий гоблин. Видать, Шурику тоже осточертела холодная война гнома с Маратычем. Или просто скучно стало.

– В камере! – заявляет он с набитым ртом, – был, ну вроде бы! Спал, наверное! Или дремал. Или думал о вечном. Какая разница?

– Ну ты и соня! Тебя даже эфирный шторм не разбудил?

– Зэка спит – срок идёт, – ухмыляется Шурик, стряхивая крошки с майки. – Самое милое дело в этой богадельне! Лучше всякой медитации, между прочим.

Кхазад и Маратыч молчат. И оба злые.

– Лукич, ну вот ты чем был занят, а? Ничего не почуял?

– Так я же не маг, Макар.

– А это неважно. Там такое было, что ух‑х! Ты вот на магнитные бури жалуешься каждый второй день. Значит, инициацию точно заметил бы!

– Магнитных бурь много в этом году, – кивает Лукич, отводя взгляд. – Солнечная активность повышенная.

Но я не даю ему свернуть в сторону:

– Небось, ты тогда попечителя встречал, как все? Свет выставлял, звук настраивал? И как там этот Фаддей – оценил встречу? Доволен остался техническим обеспечением?

Гном кряхтит, ерзает на табурете:

– Не… Не было меня на той встрече… Я, это самое… К бабе ходил, короче.

Делаю губы трубочкой и киваю: к бабе – уважаемо! А не расспросить, как прошло, и вовсе грех. У нас тут не клуб джентльменов. Скорее наоборот!

– Да ла‑адно, Лукич! – пихаю его локтем, чувствуя, как напрягается под курткой крепкое плечо гнома. – У тебя ж там тоже имплант? В смысле, в интимном месте?

– Типун тебе на язык! Всё свое, кхазадское!

– А‑а, кхазадский имплант… Надежный!

Посмеиваемся.

– И кто же эта счастливица? Ну‑ка, колись.

– Иди в жопу, Макар, не скажу.

– Ну уж нет, борода, просим, просим! Сказал Аз, стало быть, говори и Буки. Мы тут друг другу ближе, чем родня. Чего секретничать?

– Точно, глаголь добро, Лукич, – подначивает и Шурик. – Общественность интересуется! А то мы твои похождения сами придумаем, рад не будешь!

Кхазад зыркает на меня странно. В его глазу – живом, не протезе – как будто мелькает смятение.

– Короче… К Танюхе ходил!

– Да ну? К Тане‑Ване⁈ – изображаю изумление.

– Йа‑а! К ней. Ну, чего уставились? Нормальная баба, между прочим.

И уткнулся бородой в чашку: мол, больше не расскажу.

А Маратыч сверлит кхазада недобрым взглядом из‑за простынки. Вот прямо‑таки нехорошим! Глаза как два угля тлеющих. Поспешно перевожу разговор:

– Ну а ты, Солтык? Где был, когда Батурин инициировался?

Может быть, чересчур в лоб, да и черт с ним уже. Если тут у кого‑то рыльце в пушку – он и так всё понял! А время идет.

– Давай, Маратыч, колись. Чем таким важным был занят? А? Уж не диссертацию ли писал?

Мой огромный волосатый коллега поводит плечами. Пищит еще тоньше, чем обычно:

– Ну что за допрос, Макар! Что ты как ярыжка из Сыскного приказа! В бойлерке я был, вот где. Там как раз… нужно было пробу снять. С нового продукта.

– Да ну⁈ И как проба⁈ – вдруг агрессивно вклинивается Лукич, подняв брови и оторвавшись от чашки. Борода у него ощетинилась. – Как проба, коллега? Не пучит с нее? Не горчит?

Бойлерка – это место, где иные желающие бухло изготавливают втайне от начальства. Подвальное помещение, вечно там жарко и влажно, трубы капают. И брага там хорошо поспевает, и самогон вроде как гнали даже, хотя за это можно в карцер загреметь надолго. Наш Лукич претендует на тайное знание и статус гуру в области производства спиртного – и о тех, кто бойлерной пользуется, отзывается высокомерно: профаны, мол, только продукт переводят! И, например, я‑то туда не ходок – если только по делу, трубу починить или вентиль перекрыть; а вот Солтан действительно чего‑то в бойлерке сбраживает. Без фанатизма, но постоянно. И…

– Проба нормально! – парирует визгливо Маратыч, аж простынка заколыхалась от его возмущения. – За меня не бойся! Я, между прочим, кандидат химических наук! А сам‑то как, а? Как к Танюхе сходил? Никого больше не встретил там, расскажи⁈ Может, очередь была⁈

И глядят друг на друга через стол свирепо, Лукич так еще имплантом мигает – как маяк в шторм. Попили, блин, чайку!

– Всё, мужики! Хорош! – пристукиваю ладонями по столу так, что чашки подпрыгивают, гляжу поочередно на каждого. – Ну что опять началось? Один – доцент, второй – инженер, а ведете себя как пятиклассники на перемене! Еще драку устройте тут!

Оппоненты сопят. Что‑то они, блин, скрывают! Каждый! Что‑то нечисто. И говорить не хотят. Боятся? Или просто уперлись из принципа?

Шурик, зевнув во весь рот, заявляет:

– Ладно, я всё. Пошел дальше дрыхнуть, – и лезет по‑обезьяньи к себе наверх.

Еще бы, пирожки‑то кончились! А без халявной жрачки ему уже неинтересно.

Беру пустую тарелку, расписанную облезлой гжелью – когда‑то синие узоры были яркими, теперь выцвели до серости – и вафельное полотенце – им были пирожки накрыты.

– Пойду, отнесу хозяйке. Если получится добраться. Вы тут не поубивайте друг друга только. И варенье не сожрите всё – мне тоже оставьте.

Дверь камеры в коридор – открыта, такие вот у нас тюремные будни. Заперта только дверь из корпуса, но на вахте сегодня Демьян – пузатый и вечно небритый дядька, местный старожил. Не шибко приветливый, но передо мной у него должок. Небольшой.

– Как жизнь, Демьян Фокич?

– Чего тебе, Макар? – он даже не поднимает глаз от своего кроссворда.

– О помощи пришел попросить. Дело деликатное.

– Ну? – как Бугров прямо.

Машу рукой, подхожу ближе, понижаю голос:

– Да с Танькой у нас… непонятки. Надо кое‑что прояснить. Вы же, Демьян Фокич, позавчера тоже дежурили? Не в службу, а в дружбу: подскажите, Маратыч или Лукич тем вечером покидали корпус? Это лично между нами будет, слово даю!

Охранник шевелит кустистыми бровями:

– Ох, Танька ваша… Обоих их не было, Макар, понял? Оба шлындали где‑то. А уж который из них ходок – разбирайся сам. Я в ваши амурные дела не лезу.

– Понятненько… Спасибо, Демьян Фокич.

Танюха, она же Таня‑Ваня, она же Татьяна Ивановна, из вольных – воспитательница из корпуса Веди – пару месяцев после того, как я появился в колонии, держала меня в плотной осаде. Осада была по всем правилам военного искусства: сначала разведка боем – невинные улыбки и случайные касания, потом артподготовка – пирожки и пироги, и наконец лобовая атака – явным образом вознамерилась окольцевать, как дятла. Было не очень ловко, потому как выпечка у Танюхи обалденная (тьфу ты!), я умудрился даже набрать лишних четверть пуда. Но в остальном соблюдал воздержанность – не те сейчас времена, чтобы романы крутить, – и к зиме Таня‑Ваня переключилась на более перспективные кандидатуры. Впрочем, мы с ней остались друзьями – и пирожками я периодически был одариваем. По‑прежнему. Как сегодня. А еще Танюха в обход официальной процедуры таскала наружу и отправляла мои письма Коле Пожарскому – а мне приносила его ответные, спрятанные под подкладкой сумки. Золотой человек, короче!