Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Марек фыркнул и тут же закашлялся, схватившись за раненый бок. Мира одарила его коротким взглядом, потом снова посмотрела на меня. В уголке её рта что‑то дрогнуло, но она удержала лицо.

– Мы на втором этаже, – не унимался я. – Это метров пять от земли, если не больше. Ты по стене забиралась или с соседней крыши прыгала? Просто интересно, для общего развития. Вдруг мне тоже когда‑нибудь понадобится экстренно проникнуть к кому‑нибудь в спальню.

– Водосточная труба, – сказала Мира. – Она крепкая, а я, в свою очередь, очень легкая.

– Водосточная труба. Конечно. Как я сам не догадался.

Она прошла к единственному стулу у стены и села, закинув ногу на ногу.

Солнечный свет из окна падал на неё сбоку, высвечивая темные пятна на золотистом меху и превращая жёлтые глаза в два кусочка тёплого янтаря. Пылинки кружились вокруг неё, и в этом освещении она выглядела почти… мягкой. Не той смертоносной химерой, которая положила три десятка людей в переулке, а просто симпатичной женщиной, которая пришла навестить знакомого.

Эту странную мысль я отложил на потом.

Марек кашлянул и начал подниматься со стула, морщась от боли в боку.

– Пойду проверю, как там Соловей, – сказал он с интонацией человека, который ищет повод уйти и не особо старается это скрыть. – Вчера он познакомился с местными ветеранами гарнизона, они засели в таверне «сравнивать шрамы», и с тех пор оттуда доносятся только песни и звон посуды.

– Со вчерашнего дня? Они что, вообще не расходились?

– Когда я заглядывал туда ночью, они как раз заказывали четвёртый бочонок и спорили, чья рана от копья была глубже. Трактирщик выглядел одновременно счастливым и напуганным.

– А сейчас?

– А сейчас утро, и судя по звукам с той улицы, они так и не расходились. И это, скажу по своему опыту, очень плохой знак. Значит, они перешли к той стадии, когда Соловей начинает рассказывать про осаду Вышгорода. После этой истории его либо качают на руках как героя, либо бьют табуретками. Зависит от того, служил ли кто‑нибудь из слушателей под генералом Красновым.

– А что не так с генералом Красновым?

– Ничего, если не считать того, что Соловей полчаса объясняет, каким он был бездарным идиотом. С подробностями, так сказать.

– Сочувствую генералу.

– Генерал умер двадцать лет назад. А вот тем, кто под ним служил и сейчас сидит за одним столом с Соловьём, я сочувствую гораздо больше.

Капитан доковылял до двери, бросил на Миру короткий взгляд, который я не смог прочитать, и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и в комнате стало очень тихо.

Мира сидела неподвижно и смотрела на меня. Я лежал на кровати и смотрел на неё. Между нами было метра три пустого пространства, но почему‑то казалось, что гораздо меньше.

– Ну, – сказал я, когда молчание начало становиться неловким. – Ты так и будешь сидеть и сверлить меня взглядом, или всё‑таки скажешь что‑нибудь? Просто если это какой‑то кошачий ритуал, то я не в курсе правил. Может, мне тоже надо молчать и смотреть? Или моргнуть три раза? Подать особый знак хвостом?

Мира не ответила сразу. Вместо этого она поднялась со стула, и я машинально отметил, как она двигается: ни одного лишнего движения, ни одного случайного звука.

Она подошла к кровати и села на край. Не в ногах, не на безопасном расстоянии, а прямо рядом, в полуметре от моего бедра. Матрас просел под её весом, и меня чуть качнуло в её сторону.

Близко. Определённо ближе, чем требовалось для светской беседы.

– Ты идиот, – тихо произнесла она.

– Оу. Мы сразу перешли к комплиментам? Даже без «привет, как себя чувствуешь, рада что не помер»?

– Ты должен был умереть.

– Это я уже слышал сегодня, – я поудобнее устроился на подушке. – От целителя. Он тоже считает, что я нарушил какой‑то фундаментальный закон мироздания, продолжая дышать. Вы случайно не коллеги? Может, учились где вместе? Просто подозрительное совпадение формулировок.

Мира проигнорировала мой сарказм. Она смотрела на меня своими жёлтыми глазами, и там, в глубине, что‑то происходило. Что‑то, от чего мне расхотелось шутить.

– Я повидала много «благородных» людей за свою жизнь, – сказала она медленно, будто каждое слово приходилось выуживать откуда‑то издалека. – Лордов в бархатных камзолах. Рыцарей в сверкающих доспехах. Магов с печатями до самых плеч. Все они любили произносить красивые речи. Про честь. Про долг. Про защиту слабых и невинных.

Она замолчала, и я видел, как дёрнулся её хвост. Коротко, резко, будто от укола.

– Но они все находили причину остановиться. Всегда. Каждый раз. «Слишком опасно». «Слишком много риска». «Мы сделали всё, что могли». Благородство – отличная штука, пока за него не приходится платить. А когда приходится счёт, когда нужно отдать что‑то своё, кровь там или здоровье, все эти прекрасные люди вдруг вспоминают о важных делах в другом месте.

– Ну, в их защиту скажу, что важные дела действительно иногда случаются…

– Но не у тебя… – перебила меня Мира.

Это прозвучало так, будто она сама не могла в это поверить. Будто я был головоломкой, которая никак не складывалась в понятную картину.

Она подалась ближе, и её рука легла мне на грудь. Пальцы коснулись новой кожи там, где ещё позавчера было месиво из ожогов и волдырей, и я почувствовал, как они подрагивают. Еле заметно, но я был достаточно близко, чтобы различить.

– Я видела тебя там, – продолжила она тихо. – Видела, как ты падал и вставал. Падал и вставал. Снова и снова. Когда ноги уже не держали. Когда руки висели как плети. Когда любой нормальный человек давно лежал бы в грязи и благодарил богов, что ещё жив. А ты поднимался и шёл обратно. В огонь. За ними.

Её пальцы очертили линию одного из шрамов. Того, что тянулся от ключицы к рёбрам.

– Я не понимаю тебя, – сказала она, и в голосе было что‑то похожее на растерянность. – Пытаюсь и не могу. Ты не укладываешься ни в одну схему, которую я знаю.

Я мог бы сказать что‑нибудь умное. Объяснить свои мотивы, разложить по полочкам, завернуть в красивые слова про долг и справедливость. Наверняка получилось бы убедительно. Может, я даже сам бы поверил.

Но не хотелось. По крайней мере, не сейчас.

– Может, и не надо понимать, – сказал я. – Может, некоторые вещи нужно принять и всё?

Она смотрела на меня долго, не мигая. Зрачки расширились, почти съев радужку, и я заметил, что её дыхание изменилось. Стало чаще, глубже.

Так, Артём. Ты нормальный человек. И тебя совершенно точно не должна привлекать женщина, которая технически является большой кошкой. Это как минимум странно, как максимум – повод для неловкого разговора с будущим психологом. Если в этом мире есть психологи. А если нет, то придётся разбираться с этим самому, что ещё хуже.

И тут я услышал звук.

Сначала я решил, что показалось – может, муха где‑то жужжит, или водопроводные трубы гудят, или у соседей кот застрял в форточке и теперь жалуется на судьбу. Но звук шёл не снаружи и не из труб. Он шёл от неё, откуда‑то из груди, низкий и вибрирующий, на самой грани слышимости.

Она мурлыкала.

Тихо, непроизвольно, как сытая кошка у камина. Только вот она была не кошкой, а смертоносной химерой. И она сидела на моей кровати, касалась моей груди кончиками пальцев и мурлыкала, глядя на меня глазами, в которых почти не осталось жёлтого.

Забавная ситуация, если вдуматься. Смертоносная химера сидит на моей кровати, касается моей груди и мурлычет, как домашняя кошка. Интересно, что бы сказал на это папочка. Наверное, что‑нибудь про честь рода и недопустимость подобных связей.

Хотя нет, стоп. Это я про нормального отца говорю. А зная Родиона Морна, он бы скорее прикинул политические выгоды первого в истории брака между человеком и гепардой. Какие связи это открывает, какие союзы укрепляет, сколько голосов в Совете можно выторговать за такой прецедент.

Так что Мире ещё повезло, что она не из знатного рода. А то ходила бы сейчас с кольцом на пальце и недоумением в глазах, гадая, как её угораздило стать графиней Морн. Бррр…