— Но под моими правилами.
— У нас снова появились правила? — спросила Алина.
— Теперь — особенно.
— Прекрасно. Я тоже добавлю несколько.
— Не сомневаюсь.
Вот так.
Они договорились не потому, что успокоились.
Потому, что уже поняли: другого выхода нет.
До рассвета Бранное стало похоже на организм, который пережил кровопотерю и всё ещё отказывается умирать.
Во дворе дымилась обгоревшая аптечная пристройка. По стенам часовни темнели мокрые полосы. Люди ходили тише, кашляли чаще, но работали не переставая. И именно на этом фоне новость о столице прозвучала для Алины особенно мерзко.
Уехать сейчас значило почти предать то, что она подняла.
Остаться — дать врагу время перегрызть опоры по одной.
Выбор был подлый.
Потому и правильный.
К утру у неё уже был список.
Не платьев.
Не “приличных вещей для поездки”.
Нужного.
Она сидела в малой комнате у уцелевшей части аптеки, завернувшись в серую шерстяную шаль поверх вычищенного, но всё ещё пахнущего дымом платья, и диктовала Мире так быстро, что девчонка едва успевала писать.
— Два ящика перевязочного полотна. Всё целое. Никакой копоти. Лёгочницу взять всю, что сухая. Календула, тысячелистник, мята — только не горелое. Ножницы малые и большие. Иглы. Шёлк для швов. Медный котелок. Две бутылки спирта, что уцелели. Коробку с детскими жаропонижающими порошками. Мазь от ожогов. Чистые простыни. Мыло. И отдельный мешок для того, что нельзя оставлять здесь.
— Что именно нельзя? — спросила Мира, не поднимая головы.
— Парусину со знаком. Кольцо с чёрным камнем. Синий список поставок с пристани. Книгу расходов за два года. И всё, где есть имя Арден или печать с чёрной птицей.
Мира кивала.
Лицо у неё было серое от недосыпа, но руки уже работали как у человека, которого не просто взяли в доверие — поставили на дело.
— Миледи, — осторожно спросила она, — вы правда уезжаете?
Вопрос был глупый.
Потому что весь дом уже знал.
Но за ним стояло другое: а нас вы на кого оставляете?
Алина подняла голову.
За дверью слышались удары молотка — мужики уже заколачивали часть крыши над часовней хотя бы временно. Из кухни доносился голос Дары. Где-то на лестнице Марушка ругалась с каким-то мальчишкой за то, что тот опять перепутал ведра для чистой и грязной воды.
Её двор.
Её люди.
Её недостроенная, обожжённая, живая работа.
— Правда, — сказала Алина.
Мира поджала губы.
— А мы?
Вот.
Именно это.
Алина встала.
Подошла к столу. Уперлась ладонями в край.
— Вы останетесь. И будете работать так, как будто я стою у вас за спиной и слышу каждую глупость.
Мира моргнула.
Потом вдруг почти улыбнулась — впервые с пожара.
— То есть страшно.
— Именно. — Алина ткнула пальцем в список. — Дара — кухня, бульоны, вода, дети. Марушка — приёмы по женщинам и родам. Ты — книги, учёт, чистота, перевязки и всё, что я скажу не забыть. Марта останется ещё на три дня, пока не поставит на ноги Нору и Асту и не убедится, что вас тут не сожрут без неё.
— Я вообще-то не обещала, — донеслось от двери.
Марта стояла на пороге, уперев кулаки в бока.
— Ты ещё скажи, что бросишь мою аптеку недоучкам и поедешь трястись в карете рядом с этим золотоглазым бедствием.
— А что, заманчиво звучит? — сухо спросила Алина.
— Отвратительно. Потому и поеду.
Алина моргнула.
— Что?
Марта вошла, словно обсуждала не смену всей своей жизни, а погоду.
— Не ты одна там такая ценная. Если в столице услышат слово “истинность” не от книжной крысы, а от старой дряни, которая ещё помнит, что такое драконьи связи до войны, полезнее будет мне быть рядом. К тому же кто-то должен смотреть, чтобы вы там оба не поубивали половину двора от избытка чувств и нехватки мозгов.
Мира прикусила губу, пряча смех.
Алина почувствовала, как впервые за эту ночь у неё внутри становится немного легче.
Совсем немного.
— Спасибо, — тихо сказала она.
Марта фыркнула.
— Не благодари. Я еду не за тебя. Я еду посмотреть, как столица давится собственной важностью.
Рейнар появился позже, когда солнце уже поднялось над внутренним двором и показало пожарище без милосердия: обугленные балки, чёрный камень, мокрое месиво пепла и тряпок, обгоревшие рамы. Он вошёл в часовню вместе с Тарром и двумя людьми, которые несли сундуки с бумагами так, словно это были не бумаги, а бочки с порохом.
На нём снова была форма.
Но уже дорожная. Без лишнего блеска. Тёмная. Плотная. С тяжёлым плащом через руку.
Столица начиналась уже этим.
Не словами.
Тем, что он снова собирался не как муж, не как хозяин Бранного.
Как генерал, возвращающийся туда, где будут считать не его шрамы, а его слабые места.
И теперь одним из этих слабых мест собирались сделать её.
Он остановился у стола, где Алина разбирала уцелевшие книги, и без приветствия спросил:
— Что берёте?
Вот и вся нежность этого утра.
— Всё, что может нас защитить или утопить, — ответила она. — Медицинское. Финансовое. Улики. Лекарства. И два котелка.
Тарр перевёл взгляд на неё.
— Два?
— Один для работы. Второй потому, что в столице, судя по всему, придётся либо лечить, либо варить яд.
Капитан уважительно кивнул:
— Практичный подход.
Рейнар же посмотрел так, будто мысленно уже оценивал, кого именно она успеет отравить первым.
— Котелки разрешаю, яд — нет.
— Какая жалость.
Марта громко хмыкнула от стены.
Дара, появившаяся с подносом хлеба и мяса, остановилась на пороге, оценила всех разом и сказала:
— Если вы уже закончили ворковать, то вот еда в дорогу. И да, милорд, ещё раз повторяю: если столичные повара будут кормить её хуже, чем я, я лично приеду и спалю им кухню.
— Учту, — сухо ответил Рейнар.
— Не просто учтите. Запишите.
Тарр отвернулся, чтобы никто не увидел выражение его лица.
Алина, к собственному удивлению, едва не рассмеялась.
Вот в этом и было всё Бранное.
Не дворец.
Не выученная вежливость.
Грубая, упрямая, живая верность людей, которых она не покупала — просто оказалась им нужна.
И потому уезжать было ещё тяжелее.
Она вышла во двор сама.
Не потому, что надо было.
Потому что иначе не смогла бы.
Староста уже ждал у ворот, комкая шапку в руках. За ним стояли две бабы из нижней деревни, Марушка, Лайм, несколько солдатских жён, мальчишка с перевязанной щекой, двое детишек у бочки с кипячёной водой и ещё с десяток тех, кто за эти недели успел привыкнуть: у часовни всегда есть человек, который скажет, что делать, если тебе плохо.
Теперь этого человека забирали.
Пусть ненадолго.
Но дом такие вещи чувствует сразу.
— Вы вернётесь? — спросил староста без лишних поклонов.
Алина посмотрела на чёрную часовню, на уцелевший вход, на доску с кривыми, но ещё читаемыми часами приёма, на дымный след над крышей.
— Конечно, — сказала она. — Я ещё не закончила вас строить.
Кто-то в толпе тихо фыркнул.
Кто-то всхлипнул.
Дара шумно высморкалась в платок и тут же заявила, что это от дыма.
Лайм подошёл ближе.
— Склад я проверю сам, миледи. И нижнюю пристань тоже. Без книг не подпущу никого.
— Подпустишь, — сказала Алина. — Но с глазами. И если увидишь хоть одну лодку без надобности — сразу к Тарровым людям.
Он кивнул.
Марушка шагнула последней.
— Роженицу я доберу сама. А та с кашлем уже лучше. Только смотри, миледи… — она понизила голос, — во дворцах люди с виду чище, а гниют глубже.
— Я заметила, — тихо ответила Алина.
Именно в этот миг она почувствовала на себе взгляд.
Обернулась.
Рейнар стоял у крыльца.
Не вмешивался.
Не торопил.
Просто ждал, пока она закончит с тем, что уже успело стать её землёй.
И вот это — хуже всего — тронуло сильнее, чем должно было.
