И вот так, на зимнем тракте, между Бранным и столицей, под взглядами своих людей, под угрозой следующего выстрела и уже начавшей работать между ними связи, Алина поняла одну простую вещь:
в столицу они возвращаются не как муж и жена, случайно оказавшиеся в одном экипаже.
Как мишень.
И как пара, которую уже начали проверять на прочность прямо в дороге.
А когда она прижала чистое полотно к его боку, сквозь ткань, кровь и собственную злость, в голове вдруг вспыхнула не её мысль.
Чужая.
Короткая. Яркая. Почти звериная.
Не смей пугаться. Только не сейчас.
Алина замерла.
Потому что эта мысль пришла не из неё.
Глава 41. Дворец змей
Не смей пугаться. Только не сейчас.
Мысль ударила в голову так ясно, будто кто-то произнёс её ей прямо в ухо.
Алина замерла на зимнем тракте, прижимая полотно к его боку, и на одно короткое, страшное мгновение перестала различать, где кончается её собственное напряжение и начинается чужое. Холодный воздух резал лёгкие. Лошадь рядом переступила копытами. Марта что-то буркнула про криворуких стрелков. Тарр уже гнал людей в лесок за следом.
Но всё это отступило.
Осталась только чужая мысль.
Не звук.
Не догадка.
Не игра воображения.
Рейнар смотрел на неё сверху вниз слишком спокойно для человека, у которого под плащом темнела кровь. И именно эта его спокойная, почти звериная собранность вдруг стала не просто видимой — осязаемой. Как будто её впустили под кожу без спроса.
— Миледи? — голос Марты донёсся будто издалека. — Ты что, сейчас в сугроб сядешь?
Алина моргнула.
Мир дёрнулся обратно. Снег. Дорога. Его рана. Её пальцы, уже пропитавшиеся чужой кровью через ткань.
— Ничего, — хрипло сказала она, хотя это “ничего” было самой наглой ложью из всех возможных.
— У вас лицо, как у человека, который только что увидел предка, — заметила Марта.
— Лучше бы предка.
Она не отрывала взгляда от раны. Болт и правда прошёл по касательной, но глубже, чем он пытался представить. Сорвало ткань, распахнуло мясо, поддело по краю старого рубца. Опасно не смертельно. Но если оставить так до столицы — будет жар, гной и геройское мужское безумие.
— Снимайте плащ совсем, — сказала она.
— Я стою на дороге посреди людей.
— Поздравляю. И кровь у вас тоже посреди людей. Быстрее.
Уголок его рта дрогнул бы, будь он менее бледен.
Но плащ он всё-таки скинул.
Тарр, к его чести, уже оттянул людей чуть дальше. Не из деликатности — из ума. Если у генерала ранение, смотреть на его голый бок и при этом остаться незамеченным вряд ли получится.
Алина промыла края раны спиртом. Он даже не вздрогнул.
Очень плохой пациент.
Очень.
— Если ещё раз решите, что вам выгодно скрыть дырку в себе до города, я лично свяжу вас в карете, — тихо сказала она.
— На это я бы посмотрел, — так же тихо ответил он.
И вот теперь, уже ожидая, она почти ощутила не слово — отклик. Тёмную, усталую усмешку, скользнувшую по тому странному внутреннему мосту между ними. Не оформленную мысль. Тень мысли. Почти чувство.
Проклятье.
Она перевязала его туже, чем ему хотелось бы, и поднялась.
— Всё. До ближайшей станции вы едете в карете.
— Нет.
— Да.
— Я не сяду в ящик на колёсах, пока стрелок может быть рядом.
— Тогда хотя бы на другой лошади, где меньше трясёт.
Он смотрел с той терпеливой злостью, которая у него появлялась, когда она снова оказывалась права не вовремя.
— Хорошо, — выговорил он наконец.
Это “хорошо” в его исполнении всегда звучало так, будто кто-то проиграл маленькую войну.
На этот раз — он.
И почему-то от этого Алине стало легче дышать.
К столице они подошли только к вечеру следующего дня.
Дорога за эти часы успела стать серой, грязной, вязкой от талого снега и чужой осторожности. Ночевали на почтовой станции, где Рейнар почти не спал, Тарр спал вполглаза, а Марта храпела так громко, будто хотела напомнить всем окрестным убийцам: если сунетесь — проснусь в дурном настроении. Селина в своей отдельной карете не показывалась до утра, и это было подозрительно почти так же, как если бы показывалась слишком часто.
Столица возникла не сразу.
Сначала — широкая дорога, где стало больше телег, всадников, кучеров и нарядных дураков, которым зима была нужна только для мехов на плащах. Потом — пригородные дома, плотнее, выше, богаче. Потом — мост через чёрную реку с коваными фонарями. А уже за ним, в белёсом зимнем воздухе, поднялись башни.
Светлые, высокие, красивые той холодной красотой, которая существует не для уюта, а для впечатления.
Город был огромен.
Камень, стекло, медные крыши, шпили, узкие улицы и широкие проспекты, где колёса карет шуршали по утоптанному снегу так мягко, будто сама столица не любила резких звуков. Здесь даже дым из труб казался более воспитанным.
Алина сидела у окна и смотрела.
Не восхищённо.
Настороженно.
Слишком много света. Слишком много дорогого камня. Слишком много людей, которые не таскали воду из бочки и не держали детей над паром, когда те задыхались от крупа. Здесь всё было придумано для другого. Для вида. Для дистанции. Для того, чтобы умирать красиво и унижать изящно.
— Не нравится? — спросила Марта, не открывая глаз.
— Пахнет дорогим лицемерием.
— А, значит, да. Это она и есть.
Карета качнулась на повороте. В окно скользнула площадь с чёрным памятником всаднику, потом длинная улица с витринами, потом дворцовая стена.
Не стена даже.
Предел.
Высокий светлый камень, башни с тёмными кровлями, узкие окна, огромные ворота с гербами. Внутренний двор за ними был уже не городом. Другим миром. Где шаги должны звучать правильно, спины держаться ровно, а улыбки быть достаточно вежливыми, чтобы ими можно было резать горло.
У ворот их уже ждали.
Разумеется.
Не стража границы, привыкшая к ветру, грязи и раненым. Дворцовая. Гладкая. Одинаково безупречная. В тёмно-зелёной форме с серебром. Ни одного лишнего движения. Ни одного человеческого лица — только должности, нашитые поверх людей.
Когда карета остановилась, Алина услышала снаружи знакомый голос Тарра. Сухой. Сдержанный. Уже на грани.
— Бумаги были отправлены ещё вчера.
— Приказы изменились по прибытии милорда, — так же сухо ответил кто-то. — Кареты рода Вэрн проходят через северный въезд. Личное сопровождение — только в установленном числе.
Вот и первая пощёчина.
Мелкая. Формальная. Показательная.
Сначала урезать людей. Потом — пространство. Потом — право входить, куда хочешь. Всё по правилам.
Рейнар открыл дверцу сам.
И сразу стало ясно: он тоже это понял.
Лицо было непроницаемым. Слишком. От этого только заметнее становилось, насколько он собран. Раненый бок он не выдавал ни осанкой, ни движением. Только Алина, уже знавшая, куда смотреть, уловила, как коротко напряглась челюсть, когда он подал ей руку.
— Не показывайте слабость, — тихо сказал он.
Она вложила пальцы в его ладонь.
Горячую. Слишком горячую на зимнем воздухе.
И едва не ответила: а вы не показывайте боль . Но удержалась.
Потому что слабость здесь была не только про слёзы и дрожь.
Про всё.
Она вышла.
Снег во внутреннем дворе дворца был чище, чем в городе. Дорожки выметены. Камень светел. Фонтаны на зиму укрыты резными деревянными щитами. Стёкла галерей блестят. Лакеи безупречны. И на всём этом фоне их поездка с Бранного — с дымом в памяти, с обгоревшими рукавами, с Тарром, у которого на плаще ещё держалась дорожная грязь, — выглядела не просто чужой.
Нарочито неудобной.
Очень хорошо.
Пусть им будет неудобно.
Но столица, разумеется, не разочаровала.
Не прошло и минуты, как она услышала первый шёпот.
Не рядом. Чуть в стороне. У колонны, где стояли две дамы с серебряными лорнетами и таким выражением лиц, будто жизнь существует лишь затем, чтобы они её оценивали.
