«Около 10 часов утра собрались во дворе и нестройно встали в вестибюле какие-то офицеры. Дежурный по караулу офицер вышел наружу. Через некоторое время от железнодорожного павильона подъехал автомобиль Государя. Ворота были закрыты, и дежурный офицер крикнул: “Открыть ворота бывшему царю!” Ворота открылись, автомобиль подъехал ко двору. Из автомобиля вышли Государь и князь Долгоруков (генерал-адъютант свиты).
Когда Государь проходил мимо собравшихся в вестибюле офицеров, никто его не приветствовал. Первый сделал это Государь. Только тогда все отдали ему привет.
Государь прошел к императрице. Свидание не было печальным. Как у Государя, так и императрицы на лице была радостная улыбка. Они поцеловались и тотчас же вошли наверх к детям» [63].
Однако переживания царской семьи были скрыты от чужих глаз, о чем повествуют дневники и письма Николая II, его супруги и детей.
В течение всего времени пребывания бывшего государя в Царском Селе А. Ф. Керенский, опекавший обитателей Александровского дворца, почти не вмешивался в жизнь императорской семьи, которая жестко регламентировалась инструкцией охраны. Вместе с тем относительная свобода Романовых вызывала протест революционно настроенного населения и солдат. По решению Петросовета в Царское Село были направлены отряд «запасников» – семеновцев и рота пулеметчиков…
Во дворце, занимаемом царской семьей, среди прислуги и окружения процветало фискальство. По доносу была арестована и удалена из дворца фрейлина императрицы Анна Вырубова, отстранен от должности коменданта П. П. Коцебу.
В Царском Селе
Постепенно напряжение вокруг царской семьи нарастало, что умело подогревалось желтой прессой. А. Ф. Керенский обратился к Николаю II и Александре Федоровне с просьбой по возможности проводить время раздельно, так как на этом якобы настаивает Совет рабочих и солдатских депутатов (Петросовет). Воспитатель цесаревича Пьер Жильяр 8 апреля 1917 года (по новому стилю, или 27 марта по старому стилю) записал в своем дневнике:
«После обедни Керенский объявляет Государю, что он должен отделить его от императрицы… Государь может ее видеть только за обеденным столом и при условии разговора непременно по-русски. Чай можно также пить вместе, но в присутствии офицера» [64].
Естественно, все это с возмущением было воспринято царской семьей. Так, например, государь Николай II в тот же день сделал следующую запись в дневнике:
«Начали говеть, но, для начала, не к радости началось это говенье. После обедни прибыл Керенский и просил ограничить наши встречи временем еды и с детьми сидеть раздельно; будто бы ему это нужно для того, чтобы держать в спокойствии знаменитый Совет рабочих и солдатских депутатов! Пришлось подчиниться, во избежание какого-нибудь насилия… Лег спать на своей тахте!» [65]
Более бурно реагировала на притеснения государыня Александра Федоровна. П. Жильяр пишет:
«Несколько позже императрица, очень взволнованная, подходит ко мне и говорит: “Поступать так по отношению с Государем – это низко, после того как Государь принес себя в жертву и отказался от престола, чтобы избегнуть гражданской войны… Как это дурно и как мелочно! Император не хотел, чтобы из-за него пролилась кровь хотя бы одного русского. Он всегда был готов отказаться от всего, если был уверен, что это послужит на благо России”. Затем, немного помолчав, она добавила: “Да, надо перенести и эту ужасную обиду”» [66].
В своем дневнике Александра Федоровна делала за эти дни короткие заметки:
«Март. 27-го. Понедельник, М[ария] – 36,3½º; Ан[астасия] – 36,4½º. 11 ч. церковь. Н[иколай] виделся с Керенским. 2½ ч. Видела, как офицеры сменили охрану. 4 ч. О[льга] – 38,5° – воспаление гланд (ангина). Н[иколаю] и мне разрешено встречаться только во время приема еды, но не спать вместе. 6½ ч. Церковь…» [67]
Впоследствии, когда белогвардейский следователь Н. А. Соколов пытался выяснить причины, которые явились поводом для такого странного решения, А. Ф. Керенский дал туманные и сбивчивые объяснения:
«Я принял это решение по собственному почину, после одного из докладов Чрезвычайной следственной комиссии; в нем предусматривалась возможность допроса Их Величеств. Отсюда и возникла необходимость их разлучить для беспристрастного расследования. Эта мера продолжалась около месяца. Она была отменена, как только надобность в ней миновала» [68].
На страницах периодической печати продолжалась антиромановская истерия. Даже княгиня Е. А. Нарышкина с горечью отмечала в своем дневнике 26 мая 1917 года:
«Эти гнусные газеты обливают Царскую чету самой грубой бранью. Кронштадтская республика постановила захватить государя, силой увезти в Кронштадт. Я заплакала, прочтя сегодня утром про эту низость… Думаю о них не переставая» [69].
Против желтой прессы, пытавшейся опорочить царскую семью и внушить обывателю, что с искоренением «распутинского маразма» последних Романовых страна решит все свои проблемы, выступал писатель Максим Горький. «Свободная пресса, – предупреждал Горький, – не может быть аморальной, стремиться “угодить инстинктам улицы”». И далее: «Хохотать над больным и несчастным человеком (имеется в виду императрица Александра Федоровна. – В. Х.) – кто бы он ни был – занятие хамское и подленькое. Хохочут русские люди, те самые, которые пять месяцев тому назад относились к Романовым со страхом и трепетом, хотя и понимали – смутно – их роль в России…» [70]
Следует отметить, что 20 июля 1917 года в газетах было опубликовано официальное сообщение о лишении членов бывшего императорского дома Романовых избирательных прав в Учредительное собрание. Таким образом, Романовы после революции в самой свободной стране мира (как любили часто подчеркивать политики и газетчики в России) оказались «изгоями своего отечества».
Вдруг Романовы стали чужими и никому не нужными. Не состоялась и высылка царской семьи за границу, как мы уже отмечали выше. Много позднее А. Ф. Керенский, находясь в эмиграции, в одном из интервью так объяснял причины этого, пытаясь оправдать Временное правительство и себя:
«Что же касается эвакуации царской семьи, то мы решили отправить их через Мурманск в Лондон. В марте 1917 г. получили согласие британского правительства, но в июле, когда все было готово для проезда на поезде до Мурманска и министр иностранных дел Терещенко отправил в Лондон телеграмму с просьбой выслать корабль для встречи царской семьи, посол Великобритании получил от Ллойд Джорджа ясный ответ: британское правительство, к сожалению, не может принять царскую семью в качестве гостей во время войны» [71].
Встает вопрос: почему британское правительство, дав вначале вроде бы свое согласие, в итоге не осуществило со своими коллегами по Временному правительству, казалось бы, общие намерения? На подлинные причины определенно указывают некоторые английские дипломаты, в том числе английский посол во Франции сэр Фрэнсис Берти:
«…Русские крайние социалисты могли бы этому поверить, что британское правительство держит бывшего императора в резерве в целях реставрации, если в эгоистических интересах Англии окажется выгодным поддержание внутренних разногласий в России» [72].
