Наблюдатели - Сейменски Дарья

– Может, Розенберг просто сжалился? – предположил Лев простодушно. – Подобрал на улице, как котёнка?

– Карл? – Павервольт фыркнул коротким, сухим, безрадостным звуком. – Он не из тех, кто собирает бездомных животных. Скорее из тех – кто их топит. У него на всё была причина. Всегда.

– Люди меняются к старости…

Николас откровенно рассмеялся и покачал головой, отгоняя мысли. Какое ему, в сущности, дело до какой-то штатной архивистки? Карьера шла в гору, Смотрины были на носу, нужно было решать вопрос своего брака, ипостаси, а он размышлял о мотивах старого больного человека. Павервольт мысленно отложил образ Теи Сол в дальний угол сознания, как откладывают странную монету, найденную на дороге. Но ощущение, что эта монета может оказаться древней и ценной, поселилось в нём глубоко и стало тихо, настойчиво зудеть.

Они продолжили путь, спустились в подвал. Местные стражи после досмотра пропустили их вглубь. Их встретила гробовая тишина, пахнущая хлоркой и чем-то сладковато-приторным, отчего свело желудок. Флуоресцентные лампы бросали на стены мертвенный, синеватый свет. Льва, казалось, не смущала обстановка, он чётко докладывал о подготовке к Смотринам.

– И последнее, – пролистал экран Лев. – Единственный кандидат, оставшийся без посла на данный момент, – Ся Линь Вэй. Из Алмаранта.

Павервольт хмыкнул без веселья.

– Блестяще. Просто идеально. – Голос его был низким, нарочито спокойным, но в нём, как стальная струна в толще льда, чувствовалось напряжение. – Царство Алмарант уже стянуло дивизии к проценторианским рубежам. Они ухватятся за это, как голодный пёс за кость. Обвинят Проценториум в преднамеренном саботаже. Эту ситуацию нужно обрубить на корню. Немедленно.

– Но наша политика… мы традиционно не вмешиваемся во внутренние дела суверенных держав. Разве не так? – Лев произнёс это не в виде возражения, а скорее как проверку почвы под ногами.

– Да. Пока причина конфликта – не мы, – отрезал Павервольт с едкой, саморазъедающей иронией. – А сейчас причина, похоже, именно мы. Или то, за что мы отвечаем.

Они остановились перед массивной дверью из матового сплава. Надпись «ПРОЗЕКТОРСКАЯ» была вытравлена кислотно-холодным шрифтом. Выше, под потолком, тускло пульсировал аварийный фонарь. Его грязно-красный свет, словно запёкшаяся кровь, мерно бился в такт тишине – пульс умирающего помещения.

Павервольт толкнул дверь плечом. Та распахнулась беззвучно, выпустив навстречу волну вымороженного, стерильного воздуха.

Пять столов. Пять неровных холмов под чёрным полимерным полотном. Ткань неловко, кощунственно обрисовывала силуэты, и именно в этой обрисовке крылся ужас. Не было привычной тяжести человеческого тела. Была зловещая лёгкость, будто под тканью лежали не люди, а пустые, смятые коконы.

У дальней стены, будто желая раствориться в штукатурке, замер судебно-медицинский эксперт. Его халат был безупречно белым на фоне серых стен, а лицо – того же пепельного оттенка, что и плитка на полу. Он не кивнул, не сделал шага навстречу. Он был немым, бледным свидетелем того, что не поддавалось ни протоколу, ни пониманию.

Павервольт подошёл к первому столу и сдёрнул покрывало. То, что он увидел, заставило его замереть. Тело было обуглено, но не как после пожара – оно было словно высушено, испито досуха. Кожа, почерневшая и потрескавшаяся, обтягивала кости так плотно, что казалось, под ней не осталось ни плоти, ни влаги. Мумия, созданная не временем, а чьей-то адской, непостижимой волей. От тел не пахло тлением, лишь слабым запахом гари.

– Все пятеро в таком состоянии, – тихо прошептал эксперт. – Никаких следов внешнего воздействия, кроме… этого. Как будто из них высосали всю од-энергию. Эфир, если хотите.

Павервольт медленно обвёл взглядом все пять столов. Надежда окончательно испарилась, оставив после себя лишь холодную, тяжёлую уверенность.

– Всем вон, – его голос прозвучал тихо, но с такой неоспоримой властью, что эксперт и двое санитаров бросились к выходу. Он повернулся к Льву. – И ты. Жди за дверью. Никого не впускать.

Когда дверь захлопнулась, он остался один. В центре этого храма смерти, под безжалостным светом ламп, взирая на пять истлевших оболочек.

Нужно открыть Сеть.

Он знал, что такое подключение к Сети душ Арлюминера. Это был соблазн и проклятие. Можно было потерять себя в океане чужого сознания, можно было подсесть на поток чужой силы, как на наркотик.

По углам прозекторской стояли стационарные блоки моделирования, массивные, как сейфы. Но он не был уверен, что они выдержат. Одно дело – использование од-энергии рядовым сенсетивом, другое – мощь архонта.

Он расстегнул плащ, сбросил его на стул. Пальцы нашли в кармане жилета три небольших холодных шара. Его личные, портативные блоки. Левитирующие сферы – интерфейс между волей и бездной.

Щелчок. Браслеты-резервуары на запястьях наполнились энергией. Тусклая вспышка – и стальные лит-панели на висках замерцали холодным сиянием.

Шары в руках заурчали, завибрировали и, оттолкнувшись, взмыли вверх. Три точки, расположенные в вершинах равностороннего треугольника, зависли в воздухе. Из них хлынул серебристый, призрачный свет, заливая помещение. Морг преобразился, став похож на алтарь.

Николас встал в центр треугольника, твердо упираясь ногами в кафельный пол. Закрыл глаза. Глубокий, медленный вдох. Это был прыжок с обрыва.

– Кириэль-ве… – его шёпот повис в ледяном воздухе.

Выдох.

Из его полуоткрытых губ выпорхнуло солнце. Крошечный, пульсирующий сгусток яркого света. Сфера. Искра его души. Ключ к коллективному сознанию од. Нить его сферы была яркой, толстой, сильной – признак принадлежности, статуса и несгибаемой воли.

Сфера зависла перед ним. Николас протянул к ней руку, не касаясь, лишь направляя. И тогда блоки моделирования вспыхнули.

Это был не звук. Взрыв безмолвного света.

Из его сферы, из обугленных тел на столах, из самих шаров-интерфейсов изверглись мириады световых рек. Они сплетались, извивались, создавая непостижимо сложную, пульсирующую карту мира. Это была сама суть бытия: бурлящие реки од-энергии, океаны потенциала, галактики связей.

Четыре истинных света переливались перед ним. Алая артерия кровных уз. Тёплый, медовый золотой поток наречённого родства и дружбы. Холодные серебряные цепи формальных договоров. И глубинная, пугающая синяя бездна – непостижимые потоки архонтов. Пепельными призраками вились эхо угасших жизней, шёпот неотмщённых душ и литан.

Николас стоял в эпицентре этого шторма. Его лицо исказила гримаса, в которой агония смешалась с экстазом. Его руки двигались с жестокой, отточенной грацией, выдёргивая из сверкающего хаоса нужные потоки – те, что вели к пяти ледяным телам.

Экстаз сменялся болью. Каждое прикосновение к нити умершего било током последнего вопля – в мозгу вспыхивали снопы искр: чей-то ужас, чьё-то отчаяние. Он хватал эти нити и искал в этой буре отзвуки алых артерий, эхо золотых потоков. Мёртвые отдавали ему своё эхо – эхо истины, смешанное с ядом, разъедающим душу.

Минуты, показавшиеся вечностью, прошли. Наконец, он разжал пальцы. Световые реки схлынули. Шары-интерфейсы погасли и с тихим стуком упали на пол. Его собственная сфера медленно вернулась в него, оставив во рту вкус горечи.

Николас открыл глаза. Мир плыл. Он пошатнулся и прислонился к металлическому столу. В висках стучало, сердце бешено колотилось.

Он сделал несколько глубоких вдохов, собрал волю в кулак, накинул пальто и крикнул хрипло:

– Векселеров!

Дверь распахнулась, впустив бледного, испуганного Льва.

– Николас Валерьянович? Вы в порядке?

– Двое, – перебил Павервольт, с силой выпрямляясь. Он указал на первый и третий столы. – Вейл Коэр. Ара Зоэрвал. Надежды не оправдались. Остальные трое… не наши. Не архонты.

Он подошёл к раковине, с силой включил воду и умыл лицо, пытаясь смыть липкую пелену чужих смертей.

– Отправь запросы по кандидатам, что не подтвердили прибытие. Пусть местные стражи съездят, постучат. Все оставшиеся обязаны прибыть в Меркаторию через несколько дней. Выясни, все ли на месте. И приготовь мне развёрнутый доклад по Коэру и Зоэрвалу: связи, контакты, маршруты.