Наблюдатели - Сейменски Дарья

– Слушаюсь, – Лев засеменил, делая пометки. – И… Николас Валерьянович? Насчёт Ся Линь Вэй? Без посла…

– Найди кого-нибудь! – рявкнул Павервольт, оборачиваясь. Нервы были натянуты до предела. – Любого свободного с допуском из резерва! Или убеди кого-то из действующих взять второго кандидата!

Он снова глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Плечи обвисли.

– Договорись о встрече с Кассиусом Вэнсом. Срочно. Теперь это не частный инцидент, а международный. Президент Проценториума должен быть в курсе, что на его территории кого-то превращают в… в это, – он мотнул головой в сторону столов.

Лев кивнул.

– А глава Палаты правления? Нужно ли сообщать?

Павервольт закрыл глаза. Да, старый паук в своей паутине в Арлюминере должен знать всё. Всегда.

– Да, – тихо сказал он. – Сам сообщу. Нужно держать его в курсе. Тем более он прибудет к Смотринам. Пусть знает, что в его идеально отлаженном мире завелась моль. И поставь встречу с Амалией, порядок организации Смотрин нужно изменить, в связи с этим… инцидентом.

Глава 5. Сделка и долг

«1. Ипостась признаётся пожизненной энергодуховной связью, учреждаемой между двумя лицами противоположного или комплементарного энергетического регистра через санкционированный Ритуал Кровного Единения.

2. Основная правовая цель ипостаси – создание стабильного симбиотического контура женской и мужской энергий для взаимной энергостабилизации, профилактики диссоциативных состояний (включая «Безумие Архонтов») и повышения социально-экономической полезности.»

– Ст. 5. Определение и статус. Указ об энергетический устоях и статусе сокровенных связей. Арлюминер. 50 год

Николас Павервольт не обсуждал личную жизнь. Не потому, что её не существовало – женщины в ней, конечно, присутствовали. Он просто методично вытравливал из себя всё, что отдавало сантиментами, а уж о любви и говорить не приходилось. Зачем? Любовь – пелена на глазах, сладкий яд, парализующий волю. Ему же требовались ясность, хватка, власть. Всё, что можно было вырвать у этого мира клыками и когтями, он вырывал.

Его друг, покойный Алан Никсон, являл собой полную противоположность: муж, отец, служака. Алан свято верил, что Николас сгинет в своём ледяном одиночестве, и потому с завидным упрямством пытался «пристроить» его – отыскать «ту самую», правильную женщину.

Бесполезно.

Их вкусы расходились столь же радикально, как и взгляды на жизнь. Алан ценил в дамах красоту, безупречный лоск, умение быть украшением на руке мужа и лицом семьи. Николас же не имел никаких предпочтений. Вообще. Это и выводило Алана из себя: как подбирать ключ, если замка не существует?

«Такое равнодушие к собственному будущему до добра не доведёт, Николас», – ворчал он.

И оказался чертовски прав. Холостяцкий статус сделался ржавой, скрежещущей шестернёй в карьерных часах Павервольта, отсрочив его вхождение в аппарат Палаты правления на несколько лет. Так что в главном Алан угадал.

Но в выборе женщин… Здесь у Николаса всегда таилось сомнение. Алан был падок на статусных, холодных, дистанцированных красавиц. Именно такую – Маргарет – он и повёл под венец. Светская акула. Расчётливая, отполированная, беспринципная.

И вот эта самая Маргарет Никсон уже три часа неподвижно ждала в его приёмной.

Три часа ожидания.

Цифры на часах, встроенных в массивный дубовый стол, налились свинцом. Три часа, проведённые Маргарет в его приёмной, были не просто свидетельством её настойчивости. Они являлись молчаливым ультиматумом, вызовом, брошенным в аккуратно выстроенный мир его расписания. В хаосе последних суток – подготовка Смотрин, пять обугленных тел, нервный срыв Ся Линь Вэй, давящая необходимость доклада Добролюбову и Вэнсу – вдова Никсон опустилась на самый низ его списка приоритетов, в туманную область «когда-нибудь, если выдастся минута».

Минута не выдалась. Вместо этого вдова Никсон явилась сама и позволила себе ждать его целых три часа. Это значило, что дело пахло либо крупными деньгами, либо серьёзной проблемой. А с Маргарет проблемы всегда были особенными – оправленными в золото интриг и опутанными паутиной светских условностей, в которой он чувствовал себя слоном в посудной лавке.

Николас не любил пустых разговоров, а ещё больше – когда на него перекладывают ответственность за чужие затруднения. Поэтому, в отличие от Алана, всех вопрошателей он имел привычку отправлять восвояси, не удостаивая вниманием. В его философии, если человек с головой на плечах и всеми конечностями на месте – у него есть всё, чтобы решить вопрос самостоятельно. Но и у этой философии имелись пределы. Пределы, заключавшиеся в чувстве долга, тяготевшего над его душой по отношению к вдове погибшего друга. Именно это чувство не позволило ему отдать приказ и выставить её за дверь. Несколько часов он оттягивал момент встречи, сознавая, что от неё он больше потеряет, чем приобретёт. От Маргарет ему ничего не было нужно, а вот наоборот…

Сидя в кресле, он мысленно перебрал возможные причины визита. Дела в «Ауре»? Но с её финансовыми отчётами он помог разобраться и без её присутствия. Рейнольдс? Возможно, она проведала о вчерашнем… инциденте в морге? Нет, информация была запечатана печатью Арлюминера и Проценториума, выше не бывает.

Чувство, знакомое до тошноты, – тяжёлая, вязкая смесь напряжения, усталости и той особой тоски, что возникала всякий раз, когда он сталкивался с призраком Алана. Долг чести, который он платил по частям. Старый школьный друг, гениальный чудак, который когда-то, в далёкие, пропахшие пылью школьные годы, протянул ему руку. Не Павервольту-архонту, а Нику – худому, злому пацану с промозглых окраин, которого все обходили стороной. Алан не обошёл. Он поделился бутербродом, а потом – схемами, знаниями, верой. Помог выбиться в люди. И теперь Николас был обязан. Не по закону, не по контракту. По долгу чести, пусть и не кровному, что для него как для архонта являлось наивысшей ценностью.

С глухим стуком он опустил ноги с подставки на пол. Оттягивание лишь усугубляло неизбежную пытку светской беседой.

– Лев, – его голос прозвучал в системе связи кабинета. – Впусти миссис Никсон.

Одним лёгким движением он одёрнул рукава рубашки, спрятав несколько булавок – активаторов его управляющего элемента. Того единственного, что он в детстве смог сохранить в бедных кварталах Меркатории.

Вскоре дверь открылась бесшумно. И на пороге возникла она. Маргарет Никсон. Как всегда, безупречная. Платье из плотного шёлка, скроенное так, чтобы подчёркивать не броскость, а дороговизну. Жемчужное ожерелье – единственное украшение, но такое, что стоило годового содержания всего его штата. Каждая прядь волос была уложена в строгую, безукоризненную геометрию; ни один волосок не смел выбиться из строя, словно и они страшились нарушить хрупкий порядок её мира.

Ирония судьбы висела на ней незримым саваном. Владелица «Ауры», технологического колосса, – и при этом с тех самых пор, как од-выброс унёс жизнь Алана, она панически боялась приближаться к портативным источникам энергии. Её запястья и виски были пусты, лишены привычных браслетов и лит-панелей – словно ампутированы. Она управляла империей энергии, не смея прикасаться к её источнику, как прокажённая. Николас знал: для неё, женщины, чья душа лежала к музыке и поэзии, «Аура» была не призванием, а тяжким крестом, возложенным на неё любовью к мужу-чудаку и чувством долга перед его наследием. Она носила эту компанию, как траурное платье, – потому что должна, а не потому, что желала.

Но была одна деталь, малая, почти неприметная трещина в этом фасаде из фарфора и стали, что заставила Николаса внутренне насторожиться. Её осанка. Обычно – прямой, как клинок, позвоночник аристократки, воспитанной держать спину даже под градом пуль. Сейчас… едва уловимый, но для него кричащий изгиб в плечах, сломленная линия, выдававшая тяжесть, которую она несла. И тень в глазах. Не просто усталость, а та самая, глубинная тень растерянности, что не смывалась ни дорогим тональным кремом, ни светской улыбкой. Тень загнанного в угол зверя, пытающегося сохранить видимость достоинства.