Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка

— Знак не злой, Турх, — сказал он медленно, тяжело, как говорят мудрое. — И не про тебя. Мора не гневается, Мора отступила, а отступает она лишь перед той силой, что выше её. Не твоё это дело и не твоего шамана. Не ходи к солёному камню. Не зови беды на племя. Веди своих, жени молодых, как пришёл, а меченого и бабу оставь. Я сам погляжу, что это за знак, на то я и поставлен, чтоб глядеть за такое. А ты молчи, не то накличешь на себя то, чего не снесёшь.

Турх слушал и кивал, и отлегло у него от сердца: сильнейший взял беду на себя, и слава Море, не его, Турха, в это лезть. Он не понял, что сильнейший только что увёл у него из-под носа величайшую добычу и отвадил, чтоб не лез. Поблагодарил, отполз, довольный, и думать про то забыл, своих надо было женить.

А Рарог сидел у огня и глядел в пламя, и пламя отвечало его глазам. Где-то на дальней стороне, у солёного камня, ходила по земле та, ради которой, может, он и собирал всю жизнь свою силу, сам того не ведая. Он найдёт её. Не теперь, теперь зима на носу, по снегу не находишься, да и след простынет. А по весне, как откроются тропы, он пойдёт сам и сыщет чужачку с меченым дитём, чего бы это ни стоило.

Старик Зор, что сидел рядом и молчал, вдруг повернул к нему белый слепой глаз и тихо, чтоб слышал один Рарог, проговорил:

— Чую, не Морин это след, вождь. Другой. Та, что светит ночью и растит живое, давно к нам не оборачивалась. А нынче, видно, обернулась. Гляди, как бы тебе не сгореть на этом свету.

Рарог не ответил. Он смотрел в огонь и улыбался, чего с ним не бывало, и метка горела на его виске жарче обычного.

Глава 15

Манька

Осень навалилась на нас разом, со всех сторон, и стало не до отдыха. Дни покатились короче, ночи холоднее, по утрам трава седела от инея, и каждое такое утро будто шептало мне: торопись, баба, торопись, зима не спросит, готова ты или нет. И я торопилась. Мы все торопились. С рассвета до темноты крутились как заведённые: я таскала, рубила, солила, плела, Ванька, мой помощник, мелкий, да удалый, не отставал, даже Дымок и тот делал вид, что при деле, хотя дело его было одно, разлечься у тёплой печи и надзирать. Дел было невпроворот, а рук, считай, полторы. Но одно сверлило меня пуще прочих.

Молоко. Не было у нас молока. А дитя растёт, ему молоко первое дело, на одном мясе да корешках не больно-то поднимешься. Я-то, старая, обойдусь, а Ваньке надо. И всё чаще вспоминала я, как у нас в деревне, в детстве, держали козу, неказистую, вредную, а какая поилица: и молоко, и сыр, и творог. Коза в хозяйстве клад. А козы, дикие, горные, у нас тут водились, я их не раз видала высоко на скалах, прыгают по кручам, где ни одна нога не пройдёт. Вот бы такую заполучить. Да как её возьмёшь, такую прыгучую.

Приглядывалась я к ним долго, не одно утро. И приметила в стаде одну. Эта была не как прочие, бойкие да лёгкие. Эта ходила тяжело, вперевалку, отставала от стада, бока раздуты. Брюхатая, смекнула я. Тяжёлая, неповоротливая, по кручам уже не больно-то поскачет. Вот её и брать, покуда не разродилась. И коза, и приплод разом, и доиться будет, как окотится. Двух зайцев одним махом.

А приманка у меня была верная. Соль. Та самая, добытая потом и кровью на солонце. Знала я, что всякая скотина до соли жадна, а коза пуще прочих. И задумала я козу не догнать, а сманить.

Выбрала я на козьей тропе место поукромнее, у скалы, куда дикухи спускались пощипать траву. Положила на плоский камень соли, добрую щепоть, не пожалела. Рядом сладила из жердей да плетня загородку, воротца с верёвочной петлёй, чтоб, как сунется коза за солью, дёрнуть да и поймать. Сами с Ванькой залегли в кустах ждать. И Дымок с нами, куда ж без него, развалился, хвостом водит.

Ждали долго. Коза дура, да не совсем. Учуяла соль издали, а идти боится, кружит, переступает, косит жёлтым глазом. Я в кустах вся извелась. Наконец брюхатая, не утерпев, поковыляла к камню, потянулась мордой к соли. Я дёрнула петлю.

И тут началось.

Тихая дикуха обернулась бесом. Брюхатая, тяжёлая, а как взвилась, как заскакала, как заорала дурным голосом. Петля на ноге, а она бьётся, рвётся, мотает меня по всему пятачку, я за верёвку держусь, ногами упираюсь, ору не хуже её. Ванька кинулся помогать, повис на верёвке с другого боку, коза нас обоих волочит, брюхатая, а сила как у медведя. Дрын в землю, верёвку за дрын, держим. А коза развернулась, пошла на меня боком, башкой трясёт, и ка-ак боднёт под коленки. Я кувырк в траву. Хорошо хоть мягко.

А тут ещё Дымок. Этому-то любопытно, что за веселье. Подобрался он поглядеть поближе, благо вымахал уже в добрую кошачью тушу, не котёнок. А коза, недолго думая, нагнула башку да и боднула его рогом в бок, со всей дури. Дымок хоть и здоров, а с копыт долой, кувырнулся через голову, прокатился по траве чёрным клубком и вскочил, оскорблённый до глубины души: такого обращения он, гроза всего леса, отродясь не знавал. Отскочил на безопасное и давай шипеть на козу, шерсть дыбом, а коза ему в ответ, и стоит над тропой ор на три голоса, козий, кошачий да мой, а Ванька, паршивец, повис на верёвке и хохочет, заливается, первый раз слышу, чтоб дитя так хохотало.

Измором мы её взяли. Брюхатой не с руки долго беситься, выдохлась, обвисла, встала, бока ходят. Тут мы её и спутали, и поволокли домой, упирающуюся на каждом шагу.

Притащили. Я отдышалась, оглядела добычу. И впрямь на сносях почти, оттого и злая как сто чертей: понесла, вот и бесится, я бабьи дела по себе знаю. Молока, стало быть, покуда не жди, сперва разродится. Это выходит, приволокла я себе в хозяйство лишний рот, прожорливый да бодучий, которого теперь корми сеном да жди, покуда разродится. Умница, Нюра. Хозяйка.

А с другой стороны, поглядела я на её брюхо и подобрела. Будет козлёнок, да скоро, вон она на сносях, еле ходит. А с козлёнком, среди зимы, и молоко пойдёт, и станет у нас не одна коза, а с приплодом, зачин стада. Прокормить бы её до окота, а там она и нас попоит, в самую голодную пору.

— Ну, имя тебе надо, — сказала я ей. Коза в ответ нагнула башку и попёрла на меня. — Манька. Будешь Манька. Вон ты какая, манерная.

И зажили мы вчетвером. Манька, хоть и брюхатая, хоть и тяжело ей было дурить в полную силу, а нрав показала сразу. В первый же день сжевала мне краешек новой корзины, и поленилась бы на том, да дотянулась ещё до пучка крапивного волокна, что я на нитки сушила, и подъела. Я её гнать, она бодаться. Привязала покрепче, так она верёвку давай грызть. К клетке с кролями лезла мордой, тех чуть удар не хватил. А пуще всего невзлюбила Дымка, не простила обиды. Как завидит чёрного, так башку клонит и копытом бьёт, и гордый наш котище, гроза всякой живности, при виде Маньки стал делать вид, что у него спешное дело в дальнем углу. Где это видано, чтоб кот козы сторонился. А вот поди ж ты.

Вечером, управившись, села я к печи, и все мои были при мне. Ванька что-то лопотал, уже не рыком, а словами, всё больше их у него, и тыкал в козу пальцем: «Маня, Маня». Дымок дулся поодаль, зализывал попранную честь. А Манька, брюхатая злюка, стояла в углу за плетнём, жевала сено и глядела на меня жёлтым нахальным глазом, без капли благодарности. Прибавилось нас на один сварливый рот.

И ничего. Перезимуем. А там, гляди, ещё до весны козлёнок народится, и молоко пойдёт, всё подспорье, всё веселей в стужу. Главное, зиму перемочь, всем гуртом. А зима была уже вон, за порогом, дышала в спину холодом. Пора было запасаться всерьёз.

От автора. Пишу для вас с душой, и мне очень важно знать, что читается. Звёздочка и пара слов внизу, и я счастлива. Обнимаю.

Глава 16

Ловчая яма

К зиме нам нужна была шкура. Не заячья с ладонь, каких я уже набрала вороха, а большая, доброго зверя, и не одна. Из такой выходит и тёплый мех на плечи в стужу, и постель помягче нашей травяной, и, главное, полог на вход в пещеру, дверь, которой у нас всё ещё не было, а холода поджимали всё злее. Да и мяса большой зверь даёт не в пример больше всякого зайца, целую гору, как раз на засол, на зиму. Одна беда: большого зверя голой петлёй не возьмёшь, а охотник из меня, я уж говорила, никудышный.