Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка

И Дымок в тот раз показал себя не котом. Покуда мы спускались с хребта, он вдруг встал, шерсть дыбом, и зарычал низко, утробно, глядя в ту сторону, где дым. Не на зверя так рычат. Будто чуял он за тем дымом что-то, чего нам не дано было учуять. Я поёжилась. Странный был кот, я уж говорила. А в тот день и вовсе жуть взяла.

К солонцу вывел нас Ванька под вечер. Узнала я его сразу, хоть и не видала прежде такого. Лощина меж камней, земля кругом выбита, истоптана множеством копыт, исхожена, излизана. Из-под скалы сочился родничок, и вода в нём была не простая, а солёная на вкус, горько-солёная, аж губы свело. А по краям, где вода подсыхала на камнях да на земле, белел налёт, корка, серовато-белая. Соль. Я лизнула камень, и язык обожгло знакомым, забытым за лето вкусом, и я чуть не заплакала от радости, дура старая. Соль. Вот она.

Только и тут было неспокойно. Приметила я у солонца не одни звериные следы. Кострище старое, чёрное. Кости, что лежали не как зверь обронил, а сложены кем-то. Камни, кем-то ворочанные. Ходили сюда и люди, за той же солью, что и мы. Стало быть, место общее, бойкое, и встретить тут можно всякого. Я заторопилась. Соскребла кремнёвым ножом корку соли с камней, собрала, сколько было, в горшок. Набрала и солёной воды полные горшки, чтоб дома выпарить, добыть ещё. И, не мешкая, увела своих прочь от того бойкого места, в лес, на ночёвку, подальше от чужих кострищ.

Домой воротились мы на другой день, усталые, но с добычей. И тут отыгрались мои горшки. Солёную воду, что принесла, я поставила на огонь и долго парила, выпаривала, покуда вода вся не ушла паром, а на дне не остался белый, драгоценный осадок. Соль. Своя, добытая, выпаренная. Я её бережно ссыпала, до крупинки. С той, что соскребла на солонце, набрался у меня добрый запас, на всю заготовку хватит, да ещё и останется.

В тот вечер сварила я похлёбку и впервые за всё лето её посолила. Самую малость, щепоть. И простая наша похлёбка вдруг сделалась царским кушаньем. Ванька хлебал, причмокивал, тыкал в горшок и выговаривал новое, выученное за дорогу слово:

— Соль! Соль!

— Соль, родной, — смеялась я. — Она самая. Теперь, Ванюша, заживём, теперь и на зиму запасёмся как след.

Соль я добыла, и это был большой день. Теперь можно было браться за главное, за зимний припас: солить рыбу, мясо, грибы, ставить впрок, набивать погреб. Лето сделало своё дело, впереди была осень, пора собирать да запасать.

А только не уходил у меня из головы тот дальний дым над лесом. Лежала я ночью у тёплой печи, слушала, как сопят рядом мальчишка да кот, и думала тяжёлую думу. Не одни мы в этом мире. Где-то за горами живут люди, и есть меж ними такие, что кладут детей на камень. Покуда они далеко и нас не ведают. Но мир тесен, рано ли поздно, а доведётся свидеться. И когда доведётся, я своих в обиду не дам. Я за этого мальчишку уже раз со смертью поспорила и не уступила. Не уступлю и впредь, кто бы за ним ни пришёл.

С тем и уснула, обняв своё неспокойное, отвоёванное у целого света счастье.

Глава 13

Голодная богиня

Двое дозорных вернулись в стойбище на закате, и по тому, как они шли, пригнувшись, не поднимая глаз, Турх понял: принесли дурное.

Он сидел у большого костра и обгладывал кость, и не встал. Вождю вставать перед своими не пристало. Дозорные пали на корточки, и старший, тяжело дыша, заговорил, мешая слова со страхом.

— Вождь. У солёного камня. Мы видели.

— Кого, — сказал Турх и отложил кость.

— Чужую. Женщину. Не нашу, не из племён. Одна, с дитём. Высокая, прямая, глядит, как бабы не глядят. И при ней, — дозорный сглотнул, оглянулся, понизил голос. — При ней дитя. Светлое. Меченое. То самое.

В стойбище будто стало тише. Турх сидел не шевелясь.

— Какое то самое, — проговорил он, хотя уже понял. Нутром понял, ещё прежде слов.

— Которое мы по весне отдали на камень. Голодной. Светлое, с мёрзлой меткой у виска. Он, вождь. Живой. Ходит, ест, смеётся. Живой.

Турх долго молчал. Меченого ребёнка они отдали Море ещё по теплу, как велит обычай, как сказал Костень. Положили на камень, связали и ушли, не оглядываясь, чтоб богиня взяла своё и насытилась, чтоб не пришла зимой за всеми. Так делали отцы, и отцы их отцов. Меченые приносят беду. От того светлого тянуло холодом, как из зимней ямы, а где холод не в срок, там голод, там смерть, там Голодная отворяет пасть. Его и отдали, чтоб откупиться. А он жив.

Послали за Костенём. Шаман пришёл не скоро, как всегда, чтоб видели, что он сам себе хозяин и даже вождю не слуга. Старый, сухой, весь в ожерельях из мелких косточек, что щёлкали при каждом шаге, лицо вымазано золой, глаза красные от дыма. Выслушал, покивал, присел к огню и долго тряс свой кожаный мешок, а после высыпал на шкуру горсть костяшек, мелких, обкатанных, и склонился над ними, читая, как читал всё на свете, по костям.

— Худо, — сказал он наконец, и голос был как треск сухой ветки. — Мора жертву не приняла. Дитя живо, стало быть, пасть её пуста, а пустая пасть гневается. Кто-то отнял у богини её кусок. Чужая баба. И коли хватило у неё силы отнять у Голодной, то она не баба. Она либо дух, либо ходит в такой силе, какой у людей не бывает.

Мужчины у костра загудели, придвинулись. Бабы попрятались по шалашам, утянули детей.

Турх обвёл глазами своё стойбище, и оно показалось ему вдруг малым и хлипким перед такой бедой. Десятка три шалашей из жердей да шкур, кое-как слепленных у подножия скалы. Дым стелился низко, ел глаза. Пахло немытым телом, прелой кожей, дымом и гниющими у края стойбища объедками. У костров сидели его люди, его племя: жилистые мужики в струпьях и старых шрамах, бабы с обвисшими грудями и спутанными колтунами волос, в которых копошились вши, голопузые дети, чумазые, сопливые, дерущиеся за обглоданную кость. Старых не было почти. До седин в этом мире доживали редкие счастливцы, остальных прибирала то хворь, то зверь, то зима, то чужой кулак. Сам Турх считался уже немолодым, а годов ему было всего ничего.

Жили они, как жили деды. Мясо рвали зубами, сырое да обоженное на палке над огнём, варить не умели и не знали, что мясо можно варить. Воду пили из ладоней да из выдолбленных тыкв. Шкуры мяли кое-как, носили жёсткие, вонючие, кишащие гнусом. В голодную пору грызли кору и мёрзлую падаль и хоронили тех, кто не дотянул. Зимой набивались в шалаши вповалку, грелись телами, и всё равно к весне недосчитывались стариков и младенцев. Правил Турх кулаком и страхом, потому что иначе тут не правят: кто сильней, тот и вождь, а ослабел, так и сожрут, свои же. А над страхом перед вождём стоял страх побольше, перед Костенём и его костями, перед Морой, что вечно голодна и вечно ждёт своего.

Оттого и боялись меченых. Дитя, что родилось с меткой у виска, было не как все. В нём сидела сила, дикая, неумелая, незнамо чья, и сила эта рвалась наружу сама собой, без спросу. Иной меченый младенец морозил траву под собой, у иного из ладошек било пламя, и поди знай, что он спалит или выстудит, подрастя. Управы на ту силу у них не было, и понимания не было, был только страх. А чего боишься, то и несёшь Голодной, откупаешься. Так было всегда.

Слыхал Турх, что не везде так. Сказывали про большое племя за южными хребтами и про вождя их, Рарога, который меченых не отдаёт богине, а собирает к себе, привечает, и оттого, говорят, племя его не в пример сильней и богаче прочих, и люди в нём сыты и чисты, и сила у них такая, что соваться к ним никто не смеет. Турх не знал, безумец тот Рарог или впрямь мудрец, постигший то, чего другие не постигли. Но имя его произносили с опаской и почтением во всех стойбищах, и сам Турх, что не кланялся никому, перед Рарогом склонял голову.

И надумал Турх вот что. Пойти бы к солёному камню, выследить чужачку, отнять у неё меченого да доделать то, чего не доделали по весне. Но идти было нельзя. Стояла осень, а осенью все племена сходятся на большую сходку, на совет вождей, и не прийти туда нельзя. Там вожди держат совет, мирят кровь, рядятся и меняются, и там же, на сходке, молодые из разных племён сговариваются и берут себе жён и мужей, чтоб не вырождаться своей кровью. Турху надо было вести своих: у него подрастали парни без жён и девки на выданье, и упустить сходку значило обескровить племя. Чужачка подождёт. Никуда меченый до весны не денется, а коли и денется, так оно и к лучшему.