Баба Нюра против каменного века (СИ) - Тимошкина Женечка

Повёл меня Ванька к их городку, как водится, он эту науку знал лучше всех. Поставили мы у нор не убойный силок, а живоловку, плетёную корзину с захлопкой, заложили внутрь сладкого корешка для приманки. И ждали в кустах. Долго ждали. Дымок увязался с нами, лёг рядом и сделал вид, что спит, да хвост у него ходил ходуном, и весь он был как натянутая струна.

Вынырнул из норы один, поводил носом, попрыгал, сунулся за корешком, и захлопка пала. Зверёк забился. Я кинулась, накрыла корзину, а он скачет, верещит, того гляди вывернется. Ванька навалился с другого боку, Дымок тут как тут, лезет под руку, норовит цапнуть добычу, я его локтем отпихиваю, ору на обоих, и стоит над склоном гвалт, будто не зверя ловим, а полк неприятеля берём. Однако взяли. Первый наш живой кроль сидел в корзине, таращил круглый глаз и дрожал.

Сплела я ему клетку, прутяную, добрую, посадила, дала травы, корешка, листа. Радовалась. А наутро гляжу, клетка пуста, прутья снизу разворочены. Подкопал, паршивец, и был таков. Я и забыла, чисто городская голова, что эта порода роет, на то и норники. Села, посмеялась над собой, да делать нечего. Сплела клетку наново, теперь уж с плетёным дном, и вкопала по краю прутья глубоко в землю, чтоб не подрылся. Поймали другого, посадили в новую. Этот остался. За ним добыли ещё, самочку, потом ещё, и завёлся у меня в углу двора за плетнём живой кроличий городок, и было мне за него спокойнее, чем за всё прочее хозяйство. Мясо, что само плодится и само растёт, никакая охота с ним не сравнится.

А пуще всех радовался кролям Дымок, да только радость у него была разбойная. Повадился сидеть у клетки часами, подобравшись, и глядеть на кролей такими глазами, будто ему уж и обед подали, осталось салфетку повязать. Я гнала его прочь, грозила пальцем.

— Своих не трогать, чёрная морда, — выговаривала я ему. — Это не обед, это хозяйство. Тебе мясо носят? Носят. Вот и не зарься.

Он слушал, отворачивался с этакой оскорблённой важностью, мол, больно надо, а чуть отвернёшься, опять сидит, караулит. Хитёр был, как бес. И умён не по-кошачьи, я давно приметила. Глядел осмысленно, понимал, кажется, больше, чем зверю положено. Да и рос не по дням. Тот заморыш, что я с ладонь отбила у собак, к концу лета вымахал в крепкого котищу с тяжёлой лапой и всё не унимался расти. Странный был кот. Но свой, родной до невозможности, и я на ту странность тогда особо не загадывала.

А слово вышло само, на этой самой кутерьме с клеткой.

Подобрался раз Дымок к кролям совсем уж близко, привстал, изготовился к прыжку. А Ванька, что кролей этих полюбил и взял над ними догляд, кинулся коту наперерез, замахал руками, отгоняя. И вдруг, отгоняя, выкрикнул. Звонко, сердито, на весь двор:

— Дым!

Я выронила корзину.

Мальчишка, что от меня за всё лето ни единого людского слова не сказал, а только рычал да мычал по-звериному, стоял, тыкал пальцем в кота и кричал, осердясь:

— Дым! Дым!

Кота звал. Имя сказал. Первое слово. Я опустилась прямо где стояла, на землю, и глядела на него во все глаза, и сердце колотилось как не знаю что. Не «мама», не «дай», не «хочу». Дым. Кота, чёрного засранца, шкоду, и помянул он первым словом. И смех, и слёзы.

— Дым, Дым, — повторял Ванька, довольный, что нашёл звук, что я гляжу, что вышло громко.

— Дым, родной, — выговорила я наконец, и голос у меня сел. — Дым, верно. Вот он, Дым. Умница ты моя, заговорил.

В тот вечер я не помнила себя от тихого счастья. Печь, горшки, огонь, кроли, всё это было важно, спору нет, без этого нам не выжить. Но то слово было важнее всего, что я тут наделала. Потому что огонь грел тело, а слово значило, что дитя моё оттаивает, возвращается из своей звериной мерзлоты обратно к людям. Что было в нём заморожено, то понемногу таяло. Лёд уходил, шла вода.

К ночи Ванька, засыпая на тёплом тюфяке, всё бормотал сквозь сон своё единственное слово, баюкал им сам себя: дым, дым, дым. А чёрный виновник торжества дрых рядом, привалившись к мальчишке тяжёлым боком, и ухом не вёл, что отныне его имя, его одно, малой носит на языке, как первую драгоценность.

От автора. Тихонько напомню: звёздочка и комментарий ничего не стоят, а автору и книге помогают крепко. Спасибо, что вы с Нюрой.

Глава 12

За солью

Лето клонилось к концу, и всё чаще думала я о соли. Без соли мы прожили всё лето, поначалу-то ничего, а потом я стала примечать: тянет. Тянет на солёное так, что хоть плачь, и меня, и Ваньку. Тело своё просит, его не обманешь, без соли человек слабеет, я это знала, и в войну видала, как от бессолья люди пухнут да маются. А пуще того подходила пора большой заготовки. Рыбу, мясо впрок, на всю зиму, без соли не положишь, протухнет. Сушить-то я сушила, мочёное ставила, там соль не нужна, а вот засол, главный зимний припас, без неё никак. Стало быть, кровь из носу, а соль надо добыть.

Где её взять, я голову ломала не один день. И надумала по-простому, по-звериному. Соль ведь не одному человеку нужна, всякой твари нужна. И коли есть она в этом краю, то звери к ней тропу протоптали, это уж как пить дать. Олень ли, кабан, всякая копытная скотина соль чует за версту и ходит её лизать на солонцы. Найти бы такую тропу да пройти по ней до места.

А тропы кто знает лучше всех? Ванька. Я к нему: где, мол, зверь ходит дальше, к каким местам тянется. Он уже разумел меня хорошо, за лето наслушался, и хоть говорил пока словами рваными, понимал всё. Подумал, закивал, повёл рукой за дальний хребет, защёлкал, замычал, изображая то ли оленя, то ли ещё кого, и я поняла: знает. Поведёт.

Собрались мы в дорогу, как в поход. Печь я загребла понадёжней, чтоб тлела, кролям задала корму с запасом, навалила в клетки травы. Взяла пустых горшков, корзину, кремнёвый нож, трут да тлеющий в горшочке уголёк, чтоб в дороге огонь заново не добывать, и мяса вяленого на прокорм.

А нож тот, кремнёвый, что брала я как самую нужную вещь, был мне особенно дорог, потому что достался не даром. Вспомнилось, как маялась я по весне, в первые недели, когда резать было нечем, а надо: и шкуру снять, и жилу разделать, и прут обстругать. Голыми руками не больно-то. Тогда и пришлось мне, городской бабке, осваивать самую первую на свете науку, каменную. Билась я о камни, искала такой, чтоб от удара колся не как попало, а острым, гладким сколом, раковиной, и нашла, кремень, серый да звонкий. Била камнем о камень, откалывала пластины, тонкие, бритвенно-острые, и резалась о них в кровь, пока не наловчилась брать с умом да подправлять край мелкими сколами. Так и пошли у меня ножи, скребки, резаки, всякий на своё дело. А после из тех же кремнёвых лезвий сладила я и серп: повставляла острые пластины рядком в расщеп кривой деревяшки, посадила на смолу да примотала жилой, вот и коса не коса, а траву жать можно. Им я всё лето и жала, помаленьку, что ни день, то охапка, и сено сушила кролям на зиму, и камыш на циновки. Работа корявая, грубая, а без неё никуда. Без острого человек в этом мире и не человек вовсе, а так, добыча.

И двинули мы, я да Ванька, а следом, ясное дело, увязался Дымок, не отстанет от такого, хоть гони. Впервые уходили мы так далеко от своего угла, и было мне тревожно бросать дом, да делать нечего.

Шли долго, полдня и ещё полдня. Ванька вёл уверенно, по приметам, ведомым ему одному, по сломанной ветке, по тропке, по следу. Места пошли незнакомые, дикие. С одного хребта открылась мне вдруг такая ширь, что дух заняло: горы за горами, синие, без счёта, леса без края, река блестит далеко внизу. Огромный был мир, пустой и грозный, и мы в нём трое, малые, как муравьи.

И вот там, с того хребта, увидала я то, от чего недобро ёкнуло сердце. Далеко, у подножия дальних гор, над лесом стоял дым. Не наш. Тонкий, прямой столб дыма, какой бывает только от костра, разведённого человеческой рукой. Значит, есть тут люди, и не один, не два, коли огонь держат. И вспомнила я разом тот камень с бурыми подтёками, и ремень, и стылого ребёнка на холодном алтаре, и поняла окончательно, нутром: те, кто Ваньку моего на смерть положили, они вон там, живые, и мир этот не пустой. Прижала я мальчишку к себе покрепче и заторопилась прочь с открытого места, под защиту леса. Не приведи господь, чтоб нас углядели.