Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич

Каждый из них отчетливо понимает, что, по крайней мере, четверть штурмовиков до рассвета ляжет в кровавую грязь. Может, половина. Может, больше. Они будут кричать в невыносимых страданиях, зажимать страшные раны, пытаться удержать выпадающие кишки. Умолять и проклинать Отца Мечей, Темного Ювелира, всех богов, а также божков, демонов и прочие сущности, что есть и которых нет на свете.

И только «Дылда» с ее волшебным сундучком встанет между воющим осколком человека и Смертью.

Не один лишь ты прошел долгим путем, подумала она, глядя на Ауффарта. Не один… Много времени, а также событий оказалось между рыжей девчонкой, которая пришла в себя на пустошах, и Алой Стервой, которая без душевного трепета убивает опытных, битых жизнью ветеранов.

Немногим более трех лет, но как же различаются та девчонка и эта женщина…

Хотелось подойти к Артиго и обнять мальчишку, взъерошить ему темные волосы, найти самые верные, самые ободряющие слова, попросить беречься — насколько это возможно, стоя со знаменем в четвертом ряду штурмовой колонны. Однако… нельзя. Просто нельзя. Сейчас это не Артиго, не ученик и не тем более не друг. Он — Светлейший и могущественный государь, старший во всем отряде, тот, на кого поневоле станет оглядываться каждый из сорока пяти. Стоит мальчику показать лишь тень слабины — дрогнет и рассыплется авторитет юного герцога. А следом посыплется мораль всей команды.

— Мой господин, — не Елена, но Хелинда су Готдуа преклонилась, опустив голову. — Дозвольте приступить к обязанностям лекаря храброго воинства Вашей светлости.

— Дозволяю, — голосом Артиго вполне можно было замораживать вагоны-холодильники. Кадфаль застегивал на спине отрока широкие ремни знаменной портупеи. Между низким подшлемником и воротником стеганки мерцал отраженным светом взгляд мальчика. Стеклянный, безжизненный.

Еленин сундучок ждал там, где она его и оставила — в пустой избе. Домишко стоял рядом с дорогой, которая вела прямиком к западным воротам. Из него вынесли все, что получилось утащить на себе, и остался домовой скелет, внешний панцирь, как у рака. К тому же холодный. Можно было затопить очажок, благо и дрова остались в поленнице под навесом во дворике, но Елена рассудила, что дом прогреться в любом случае не успеет. Так что согреются они все сначала в бою, а потом уже в городе. Если… ох, как много «если», которые не хочется перечислять и даже помышлять о них.

А где-то «там» прямо сейчас два безумно храбрых или сумасшедших унака стараются выполнить такой же безумный план… Или уже не стараются. Поэтому ничего дальше и не случится, и с рассветом на обескураженных осаждающих глянут со стен две головы на пиках.

Странно было и непривычно сидеть так вот, одной, без присмотра тихой, бессловесной и безгранично верной служанки. Как в прежние времена, как в старой жизни, что ушла, видимо, навсегда. Когда одиночество было привычно и естественно.

Пожалуй, лишь теперь, оставшись наедине с собой, потаенными мыслями и страхами, Елена ощутила настоящий, неподдельный Страх — с большой буквы. Не в первый раз, скажем прямо. Опять вспомнилось давнее ощущение экзамена, на котором хочется поскорее провалиться, лишь все это, наконец, закончилось. Любой ценой, но только бы прекратилось.

Пару минут ей безумно хотелось, чтобы унаки провалились. Пусть их схватят, пусть казнят, сразу или… не сразу. Пусть что угодно произойдет, любая неудача, только бы не случилось этого страшного, запредельного в грядущей жути ночного боя, где менее сотни человек должны повергнуть ниц старинный город с тысячами жителей.

«Это не мой путь!» — кричал в панике разум.

Не мой путь. Не моя война. Не мое дело!

Она встала, накинула на плечи ремни, чувствуя привычную тяжесть за спиной. Часть снаряжения разместилась в подсумках на поясе и груди. Чекан женщина повертела в руках и, решившись, положила на стол. Кинжала для самозащиты хватит, а если команда бой проиграет, один молоток ничего не решит. В этой схватке у Хелинды иная задача, и сделать ее надлежит хорошо.

Елена вышла за дверь, в зябкую, мокрую, туманную стужу, которая сразу же зацепилась холодными коготками за одежду, потянула, как вампир, крохи живого тепла. Белесая хмарь плыла, струилась вокруг, слепо нащупывая живую плоть множеством щупалец.

Чуть в стороне что-то зашумело — ритмично, гулко, страшно. Топот многих ног, обутых в тяжелую толстую кожу с деревянными и железными гвоздиками, а то и подковками. Глухой стук дерева. Жестяной скрип пополам со звоном. Скрежет металла. Неописуемый речью и запредельно жуткий звук, с которым сталкиваются над головами алебарды. Тяжелое слитное дыхание десятков глоток. И все это накатывает, поневоле сочетаясь в единый ритм, каденцию неизбежной схватки.

Они вышли из туманной полутьмы слева от лекарки, выстроившиеся в правильном боевом порядке, девять рядов по пять человек. Три знамени над головами, вперемешку с древковым оружием. Штурмовая колонна как огромная гусеница, бронированная железом и сталью, закрывшаяся щетиной алебард, шагала к воротам, до которых — вдруг! — оказалось едва ли не рукой подать.

И тут Елена поняла, что ворота… открываются.

Время страха, терзаний, сомнений — закончилось. Лекарка быстро забежала в тыл «гусеницы» и зашагала в общем ритме. За Еленой уже вразброд шли поджигатели.

Последней здравой и сторонней мыслью было: а, пожалуй, чекан все-таки имело смысл захватить. Затем под ногами загремели доски, впереди оказались невероятно близкие, удивительно высокие стены, и стало не до паники.

Глава 23

Страх и ненависть в Дре-Фейхане

Унаки смогли, хотя это и стоило жизни одному из них, юноше по имени «Кучих», то есть «камень». Наверняка дело не обошлось без колдовства помимо злого тумана, однако северные аборигены об этом не говорили, хотя их, в общем, никто и не спрашивал. В точности сказать можно лишь одно: они прошли обозначенным Еленой путем, разогнали сторожей, открыли ворота, и в процессе от двух героев остался один.

Обычно пролом в стене, сломанные ворота или переброшенный мостик осадной башни тянули на победу. Но не в этом случае, ибо триумф еще следовало завоевать в бою на городских улицах. Больф Метце и Цигль Ференц из рода Хуссзн свое золото получали не зря, и хоть к началу атаки спали оба, оба же мгновенно и проснулись.

Цигль чего-то в этом роде и ждал — будучи крайне опытным воином, горский командир не верил в тайные ходы, которые остаются незамеченными хотя бы десятилетия, не говоря о веках. Всегда кто-то что-нибудь да находит. Но, как и Метце, он был уверен, что осаждающие решатся на «залазку» во вторую ночь. Не первую. Было крайне обидно осознавать: ты все понял верно, разгадал вражеские планы, однако самым глупым образом ошибся со временем. Но все же нет заранее проигранных или заведомо выигрышных боев. Над каждой схваткой Иштэн и Эрдег подбрасывают каменную монету с высеченным образом Луны, и даже не воля Богов, но чистый случай, Tynged Fawr — Великая Судьба — определяют исход. Поэтому Цигль сначала витиевато, крайне образно выругался, помянув матерей, отцов и прочих родственников осаждающей компании, затем поцеловал образок барана с витыми рогами — давний символ Двоих — и скомандовал сигнальщику дуть. Завыла сигнальная труба, загремело снаряжение тридцати с лишним воинов, выстраивающих боевую колонну.

И здесь Цигль совершил настоящую ошибку. Она была предсказуема, очевидна и, скорее всего, неизбежна, учитывая обстоятельства и отсутствие провидца, способного указать будущее. Но все же то была ошибка: Цигль не стал менять выбранный изначально строй, и первые три шеренги вооружились пиками.