Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич

В ойкуменских сутках было двадцать пять часов, которые делились на шесть равных «страж». Как легко заметить, один час оказался неучтенным. Его издавна прозвали «лунным» и отмеряли после полуночи. Как бы «ничейное» время, облюбованное, разумеется, темными силами, а также злодеями, культистами, бандитами, прочим сомнительным элементом. Лучшая пора для того, чтобы идти на риск — дозорные будут жаться у теплых жаровень и, по возможности, не глядеть слишком внимательно в темноту. А то, вдруг оттуда тоже что-нибудь глянет в ответ.

Елена молча кивнула, перевела взгляд на унакского шамана. Тот сидел на маленькой скамеечке у костерка, перебирал в пальцах желтые костяные бусы или четки.

— Справишься? — спросила женщина и тут же перефразировала вопрос. — Постараешься?

Аканах ответил долгим внимательным взглядом и высказался, когда лекарка уже думала, что унак промолчит.

— Глупая женщина. Белокожие и длинноносые вообще какие-то глупые. Как дети. Я сказал, что сделаю. Значит, я сделаю. Что тут еще обсуждать? Я же не Ва-Дун…

Шаман добродушно хмыкнул, будто припомнил нечто по-настоящему забавное, однако пояснять соль шутки не стал.

— Я думала, чтобы… шаманить… — Елена почему-то не решилась использовать слово «колдовать», — нужно что-то… особенное.

— Я же сказал: глупая женщина, — вновь констатировал Аканах, и черный глянцевый осьминог на его лице двинул щупальцами, прямо как живой. — Я прошу духов. Я прошу вежливо и обещаю им уважение. Они слушают. Если хорошо, вежливо прошу, они слушают и делают. Все. Что еще нужно?

Он поднял взгляд на собеседницу, и Елену зазнобило — глаза унака были абсолютно черными, вообще лишенными белков. Казалось, шаман ждал, что скажет «глупая женщина», но та смолчала, и Аканах удовлетворенно кивнул. Да еще и пояснил:

— Если бы я просил палонгу, тут да. Пришлось бы в бубен колотить и кровь лить. Эти в слова не верят. Но их я просить не стану. Кто в уме ходит, с ними уговариваться ни о чем не станет. Хуже лишь тупилаков сшивать. Я попросил унършк. Они помогут. Они тех… не любят.

Шаман показал большим пальцем в сторону Фейхана. Вновь глянул на собеседницу и неожиданно сказал:

— Один.

— Что?..

— Один вопрос, — терпеливо вымолвил унак. — У тебя их много. Я отвечу на один. Потом уходи. Унършк как дети. Сильные, но дети. Память короткая. Говорить надо. Напоминать надо. Иначе забудут и ничего не сделают. Так что, думай быстро. Спрашивай коротко.

У Елены разом оказалось немало вопросов. Кто такие «тупилаки», зачем их «шьют», что такое «палонгу», насколько соответствуют «демонам» континента и так далее. Но спросила она:

— Почему эти… уныршки… не любят городских?

— Унършк, — поправил шаман. — Люди пришли. Сделали грязь. Много грязи. И много дурного. Испортили землю и воду. Срубили деревья. Здесь было много деревьев. Так много, что всю жизнь можно было идти по лесу, не выходя из тени. Люди срубили все.

— Ун…шрки не забыли?

— Это второй вопрос, — хмыкнул шаман. — Но я отвечу. Они все забыли. Я же сказал, как дети… — Аканах посмотрел в огонь. — Но злость старше памяти. Память уходит. Злоба остается. Это все.

Елена поняла, что завершающая фраза относилась уже к вопрошавшей, и лучше последовать резкому совету. Шаман остался на стульчике, неотрывно глядя в костер. Желтоватые языки пламени танцевали, словно живые, рисуя загадочные, переменчивые картины. И вглядываться в них… не хотелось.

Надо всех обойти, решила женщина. Обойти, посмотреть, убедиться, Быть может, ободрить, насколько это понадобится.

Двое младших унаков четверть часа назад тихо ушли на север, к «баронскому нужнику». Следовательно, начался отсчет.

«Умеют лазить по скалам. Значит и по стене заберутся» — лаконично сказал Тангах. — «Умеют красться тихо. Молодые, сильные, легкие. Если эти не справятся, никто не справится».

Желающих спорить не нашлось, потому что настоящих стенолазов найти не получилось. Пришлось обходиться теми, кто есть.

Раньян плотно бинтовал правую руку, Тангах ему помогал, что-то бормоча под нос на своем наречии. Тоже, наверное, просил о помощи какую-нибудь потустороннюю силу.

Накануне между лекаркой и бретером состоялся энергичный, неприятный разговор у костра, без свидетелей. Елена категорически не одобряла задачу, которую бретер сам себе назначил. Не одобряла и с прямолинейностью достаточно опытного военного медика предсказывала, что мечник, скорее всего, останется без той самой руки. Швы не выдержат нагрузки — то, что едва-едва зажило, вскроется опять. Зашьем, конечно же, куда деваться, но был человек с полутора руками, останется лишь с одной. Ложку, наверное, получится нормально держать, меч — никогда. Конечно, всегда остается лечебная магия, но удастся ли найти подобную — один Пантократор знает.

Бретер внимательно выслушал и задал короткий встречный вопрос: какие будут предложения? Чтобы деятельно поучаствовать в замесе и притом одной лишь рукой. Идти в поджигатели, хотела предложить Елена — для метания зажигательных снарядов хватит и правой. Но… что называется, «скуксилась». Поставила себя на место фамильяра и отца, все поняла и закончила разговор, получив благодарный взгляд мужчины в ответ.

Тангах уже облачился в кольчугу с мехом и выглядел роскошно, этакий чукотский вождь, готовый сокрушать стены Рима. Голову бойца прикрывал архаичный шлем, скорее даже стеганая шапка на меху, обшитая зубами неведомых и диковинных зверей.

Елена хотела сказать что-нибудь напутственное, замялась. Поняла — все будет звучать или напыщенно, или неуместно, или глупо, поэтому женщина просто обняла Раньяна, поцеловала и шепнула на ухо: «возвращайся». Тангах отвернулся, пряча в коротеньких мышиных усах добродушную ухмылку. Добродушную… и тревожную. Елена готова была поклясться, что унак беспокоится за молодых соотечественников, но скрывает чувства за показной невозмутимостью.

Кадфаль, держа на плече дубину, одного за другим обходил всех «штурмовиков», ободряя и наставляя. Найти попа, который согласился бы поучаствовать в самоубийственном деле, не вышло, пришлось импровизировать. Искупитель не имел сана, но тут действовали какие-то древние воинские обычаи наподобие земных — когда рыцари-крестоносцы, оставшись без пастырей, исповедовались друг другу. Бьярн пошел в радикальный отказ, громко заявив, что слишком грешен, и пришлось бывшему крестьянину отдуваться за всех. Надо сказать, у него более-менее получалось. Кадфаль не отличался красноречием, но был сметлив и умел найти верные слова для не слишком взыскательной аудитории, готовой к смертному бою.

Ночь вступила в свои права. Елена посмотрела в темное небо и подумала: какие-то высшие силы определенно выступают на стороне Артиго сотоварищи. Тучи закрыли звезды и луну непроницаемой завесой, было темно практически по-земному. Брошенный вчера-позавчера фейханский пригород казался давно покинутыми развалинами. Городские стены мерцали факелами, а также жаровнями для стражи. Время от времени раздавались приглушенные далекие голоса — очередная перекличка. Елена представила, точнее, вспомнила, как это все организовано внутри, тем более, сама же и описывала оборонительную систему верхолазам-унакам. Ужаснулась и постаралась не думать, через какие опасности надо пройти храбрецам. Или безумцам.

Поднимался туман. Нездоровый и неправильный, скорее всего наколдованный Аканахом. Судя по его плотности, местные духи внимательно прислушались к шаману. Это радовало.

«Башенники» собрались в пустом амбаре и молились одной компанией, встав на колени — Гаваль, Колине, Драуг и Пульрх. Гамилла сидела чуть в стороне и проверяла новый арбалет, ощупывая смертоносное оружие буквально по сантиметру. Затем «госпожа» переключилась на короткие толстые болты. Все это было проделано не по одному разу, но, видимо, оценивая баланс и качество оперения из стружки, арбалетчица успокаивала нервы, натянутые как тетива унакского лука.

Елена опять вспомнила, что надо бы спросить у Пульрха о его портрете. Наверняка светлоглазый добряк и в бой сунул под кирасу заветный конверт из вощеной кожи. Ну, что поделать, теперь не время и не место. Дождемся победы — тогда уж…