Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

– Фу‑у, – Горт скривился. – И это лекарство?

– Не она сама – её слюна. Когда пиявка присасывается, она впрыскивает вещество, от которого кровь перестаёт сворачиваться. Течёт свободно, не густеет, не встаёт комками.

– И зачем ей такое?

– Чтобы пить. Если кровь свернётся у неё во рту, она подавится, вот и придумала хитрость – сначала плюнуть в ранку, а потом пить, сколько влезет.

Горт хмыкнул. Отвращение на его лице боролось с интересом, и интерес побеждал.

– А причём тут Мор?

– Мор забивает сосуды. Кровь сворачивается прямо внутри жил, образуются сгустки, закупоривают путь. Пальцы синеют, потому что кровь до них не доходит. Если пиявочная слюна растворяет сгустки…

Я не стал договаривать. Горт и сам сложил.

– А откуда ты знаешь, что Мор забивает сосуды? Ты ж его не видал.

Я выпрямился. Вода бурлила вокруг коленей, пальцы на ногах уже не чувствовали дна.

– Наро описывал. Синие пальцы, кровь комками при кашле. Когда кровь не проходит по сосудам, ткани за закупоркой умирают. Кожа синеет, потом чернеет. Видел, как у Дрена‑старшего пальцы были? До того, как Наро его лечил?

– Ну, бабка Кирена рассказывала. Говорит, чёрные были, как угли.

– Вот. Та же история. Только Мор делает это со всем телом сразу.

Горт замолчал. Я вернулся к камням.

Четвертый камень оказался пуст, а вот под пятым нашёл ещё две мелкие пиявки, длиной в полногтя – слишком мелкие, слюны с них не наберёшь. Я вернул камень на место.

Шестой, седьмой, восьмой – ничего. Руки покраснели, кончики пальцев побелели. Вода забирала тепло с жадностью голодного зверя, просачивалась в суставы, сковывала кисти. Я разжимал и сжимал кулаки каждые тридцать секунд, чтобы не потерять чувствительность.

Девятый камень. Крупная, с указательный палец. Жирная, тёмно‑коричневая. Присосалась к самому краю, где грунт и камень смыкались. Я отделил её ножом, опустил в склянку.

Десятый – пусто. Одиннадцатый – ещё одна, средняя.

Я сдвигался вверх по течению, переступая с камня на камень. Ноги скользили на водорослях, и дважды едва не упал, хватаясь за валун. Горт шёл по берегу параллельно мне, подавая склянки, когда я подзывал.

Двенадцатый камень – две штуки, обе нормального размера. Тринадцатый – одна, крупная, тёмная, вялая. Сытая. Четырнадцатый, пятнадцатый – пусто. Шестнадцатый – одна, но юркая – соскользнула с пальцев обратно в воду. Я выругался, нагнулся, поймал.

К концу второго часа в склянке плавали восемь пиявок. Они свивались в клубки, расплетались, скользили по стенкам. Вода в склянке потемнела от слизи.

Я выбрался на берег. Сел на валун, сунул руки под мышки. Пальцы не гнулись – бордовые, в белых пятнах на костяшках. Минуту просто сидел, ожидая, пока кровь вернётся.

Месяц назад от двух часов в ледяной воде меня бы колотило так, что зубы стучали бы. Сейчас вполне терпимо – неприятно, но без дрожи. Тело держало тепло иначе, будто внутри работал слабый, но упрямый нагреватель. Четырнадцать процентов первого Круга – почти ничего по меркам этого мира, меньше, чем у здешнего подростка. Но для бывшего хроника с больным сердцем – разница колоссальная.

– Лекарь, – Горт стоял рядом, вертя склянку в руках. – А сколько их надо‑то?

– Не знаю ещё. Для начала хватит. Главное, сохранить их живыми.

Дома я устроил пиявок в широкую глиняную миску. На дно положил три плоских камня из ручья, залил свежей водой. Накрыл тряпкой, обвязал бечёвкой, поставил в тень у восточной стены, где прохладнее.

Горт наблюдал.

– Чем кормить‑то будешь?

– Ничем. Сытая пиявка не присасывается, а мне нужно, чтобы они были голодными. Голодная пиявка кусает и выделяет слюну. Воду менять раз в два дня – чистую, из верхнего переката. Не из колодца.

– Чего так?

– Ручейная привычнее. В колодезной могут сдохнуть.

Я не стал говорить настоящую причину. Колодец со вчерашнего дня на «оранжевом» статусе – следы железа в воде. Пиявки, может, и выжили бы, но рисковать единственным запасом антикоагулянта я не собирался.

Горт записал на коре: «Пиявки, 8 шт. Вода – ручей верхний. Менять каждые 2 дня. Не кормить».

– Ещё вопрос, – он поднял палочку. – Ежели их не кормить, когда они помрут‑то?

– Пиявка выдерживает голод до полугода, если хорошо поела. Эти сытые, я видел, они набиты кровью – месяц протянут.

– Полгода без жратвы? – Горт уставился на миску с уважением, которого минуту назад в нём не было. – Ну и зверюга.

– Зверюга, – согласился я.

Теперь задача – извлечь слюну. В прошлой жизни пиявок просто прикладывали к коже, и они сами впрыскивали гирудин в место укуса. Просто и элегантно, но одноразово. Одна пиявка – одна доза. Восемь пиявок – восемь доз. Если Мор накроет деревню в сорок семь человек, этого не хватит даже на лечение одного больного.

Мне нужен запас вещества. Способ собрать слюну, не убивая пиявку, чтобы она могла восстановиться и выделить ещё.

Эту задачу я оставил на завтра. День и так был длинным.

…

Вечер пришёл тихо.

Горт ушёл к Алли, так как Бран попросил его посидеть с женой, пока сам чинил крышу. Дрен стучал молотком у южной стены. Тарек на вышке. Кирена у себя. Деревня затихала, и в этой тишине мне наконец дышалось свободно.

Два дня без культивации. Тело отдохнуло, каналы восстановились. Тупая боль в плечах, оставшаяся после зонда, ушла полностью, и на её место пришло лёгкое покалывание – каналы были пусты и ждали.

Я сел у восточной стены дома, где корни ясеня выходили из‑под фундамента. Толстые, серо‑коричневые, покрытые лишайником. Знал каждый изгиб, каждую трещину в коре. Это место стало моей лабораторией так же, как стол с мисками.

Прижал руки к корням. Контакт мгновенный: поток хлынул в ладони – знакомый, ровный, тёплый. Земля – руки – плечи – сплетение – обратно. Замкнутый круг, который я нащупал месяц назад и с тех пор повторял каждый вечер. Водоворот в солнечном сплетении уплотнился, закрутился привычным узлом.

Всё как обычно. Но «как обычно» – это потолок, а потолок – это стена.

Пассивное слушание земли я освоил. Активный зонд слишком дорогой – два дня отката за минуту информации. Нужен промежуточный метод – не бить потоком в корни, а работать внутри себя. Расширять каналы, которые до сих пор пропускали поток, как тонкая трубка воду.

Я вспомнил! Баллонная ангиопластика. Катетер с надувным баллоном вводится в суженную артерию. Баллон раздувается. Стенки сосуда расширяются. Просвет восстанавливается.

Изменил ритм дыхания. Вместо ровного, глубокого цикла, импульсный.

Вдох через нос. Четыре секунды. На вдохе я сжимал поток в сплетении, стягивал его в точку, как кулак. Водоворот уплотнялся, и давление в центре росло. Я чувствовал его физически, тугой комок тепла под рёбрами.

Задержка. Две секунды. Давление нарастало. Стенки каналов в плечах ощущались, как узкие трубки, через которые пытаешься протолкнуть слишком много жидкости.

Выдох через рот. Шесть секунд. На выдохе я разжимал кулак, и сжатый поток ударял по стенкам каналов изнутри. Не мягко, не постепенно – ударом. Волна давления проходила от сплетения к плечам и возвращалась обратно, и каждый проход расширял просвет на долю миллиметра.

Первый удар. Каналы отозвались тупой, ноющей болью в обоих плечах – не острой, терпимой, но ощутимой.

Второй. Третий. Боль росла, и я почувствовал, как мышцы вокруг лопаток напряглись рефлекторно, пытаясь защитить тело от того, что оно воспринимало как травму.

Четвёртый. Пятый. Ничего нового. Стенки каналов упруго сопротивлялись, как резина.

Шестой удар, и в правом плече что‑то сдвинулось.

Ощущение, будто продавилась пробка в бутылке: мгновенное сопротивление, а потом свобода. Поток хлынул через правый канал шире, мощнее, и плечо обдало жаром. Горячая волна прокатилась от ключицы до локтя и ушла обратно к сплетению.

Я перенёс фокус на левое плечо – здесь канал был уже, это знал давно. Левый всегда отставал.

Седьмой удар. Восьмой. Девятый. Левый канал сопротивлялся упрямее. Боль стала острее, и на десятом ударе я почувствовал пульсацию в виске, словно тело протестовало.