Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Он положил руку на рукоять топора.

– Э, ты чё несёшь? – голос Сизого стал чуть выше. – Какой вертел? Ты вообще в своём уме, дядя? Я ж говорю – разумная химера! Меня жарить нельзя, это типа убийство!

– Убийство – это когда человека, – Петро медленно вытащил топор из петли на поясе. – А ты не человек. Ты птица. Большая, наглая, говорящая птица. Таких в суп пускают, и никто слова не скажет.

Отлично. Просто прекрасно. Мы ещё даже в город не въехали, а местное быдло уже решило проверить нас на прочность. И ведь не отстанут теперь, я таких знаю. Почуяли, что можно безнаказанно потявкать на приезжих, и будут тявкать, пока их не ткнёшь носом в собственное дерьмо.

Марек за моей спиной чуть сместился. Я слышал, как скрипнула кожа его перевязи, когда он положил руку на меч. Капитан тоже всё понял и готовился к тому, что разговор может перейти в другую плоскость.

Я вышел из кареты.

Не торопясь. Спокойно. Так выходят люди, которым некуда спешить и не от кого бегать.

– А теперь… повтори, – сказал я.

Охранник, тот что поменьше, повернулся ко мне. Улыбка ещё держалась на его лице, но уже начинала подёргиваться по краям, как пламя свечи на сквозняке.

– Чего?

– Повтори, что ты сказал про мою химеру.

Голос у меня был ровным, даже немного скучающим.

– Слушай, Морн, – он выделил фамилию с лёгкой издёвкой. – Я просто…

– Ты угрожал моей химере. При мне. Это было глупо, но я готов списать на жару и общую усталость, если ты прямо сейчас извинишься.

Охранник заметно поскучнел. Улыбочка сползла с лица, плечи чуть опустились. Он покосился на напарника, потом на карету с гербом, потом снова на меня.

– Ладно, – он вздохнул и развёл руками. – Ладно, господин Морн. Погорячился. Прошу прощения. Жара, сами понимаете, целый день на солнце торчим, каждый второй норовит без очереди пролезть, нервы ни к чёрту…

– Ты меня не понял… извиняться тебе нужно не передо мной.

Охранник запнулся.

– Что?

– Ты угрожал не мне, а ему, – я кивнул на крышу кареты. – Вот перед ним и извиняйся.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, и я видел, как до него доходит смысл сказанного.

– Извиняться перед… – он сглотнул. – Перед птицей?

– Перед разумной химерой, которая состоит у меня на службе. Да. Вслух. Так, чтобы он услышал.

Лицо охранника начало наливаться краской. Сначала шея, потом щёки, потом лоб. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Это… – голос у него сел. – Это уже слишком, господин. Перед вами – одно дело. Вы аристократ, я понимаю. Но перед этим… перед этой тварью…

– Э, потише с «тварью», – донеслось сверху. – Я всё слышу, между прочим.

– Заткнись! – рявкнул охранник, и вся его показная покорность слетела, как шелуха. Он повернулся ко мне, и в глазах уже не было расчёта, только злость. – Нет. Вот это – нет. Хоть режьте. Я пятнадцать лет на этих воротах стою, и ни разу, слышите, ни разу не извинялся перед скотиной. И не буду.

Петро шагнул вперёд, и топор в его руке качнулся.

– Слышь, Морн, – Петро перехватил топор поудобнее, и я заметил, как на лезвии блеснули старые зазубрины. – Я тут повидал всяких. И графских сынков, и баронских, и даже одного герцогского племянника как‑то раз. Знаешь, где они сейчас?

– Дай угадаю, – сказал я. – Ты их всех победил своим грозным видом, и теперь они присылают тебе открытки на праздники? «Дорогой Петро, спасибо, что научил нас уму‑разуму, целуем в щёчку, передавай привет жене и топору»?

Кто‑то в толпе хихикнул. Потом ещё кто‑то. Петро побагровел так, что я на секунду испугался – вдруг его удар хватит прямо здесь, и мне придётся объяснять, почему городской стражник помер от моей шутки.

– Умный, да? – он сделал ещё шаг, и земля под его сапогами скрипнула. – Сейчас посмотрим, какой ты умный, когда я тебе башку раскрою.

– Братан, ты чё творишь? – голос Сизого сверху звучал уже не так уверенно. – Это ж типа… это ж наезд конкретный! Артём, может, ну его на хрен? Поехали отсюда, а? Чё с дебилами связываться? Они ж тупые, с тупых чё взять?

Хороший совет. Разумный. Правильный.

Жаль, что я никогда не умел следовать хорошим советам. Это, наверное, какой‑то врождённый дефект. Говоришь мне «не лезь» – я лезу. Говоришь «опасно» – я иду проверять. Говоришь «этот мужик с топором тебя убьёт» – а я стою и жду, что будет дальше.

Соловей на козлах заворочался. Я слышал, как скрипнула кожа, когда он потянулся к чему‑то под сиденьем – наверняка там лежал его старый меч, завёрнутый в тряпку.

– Может, подсобить, молодой господин? – спросил он негромко, но так, чтобы Петро услышал. – А то я, знаете ли, в своё время таких быков на спор укладывал. Один раз под Переяславлем пятерых за минуту положил, и это ещё с похмелья было, после того как мы с сержантом Кривым всю ночь…

– Соловей, – перебил Марек. – Не сейчас.

– Я просто говорю, что если надо…

– Не надо.

Петро, видимо, решил, что разговоров было достаточно.

Он замахнулся.

Топор пошёл по широкой дуге, со свистом рассекая воздух. Красивый замах, мощный, из тех, что раскалывают бревна пополам с одного удара. Такими ударами побеждают в кабацких драках и пугают крестьян на рынке.

Вот только я не крестьянин.

Я качнулся влево, лениво, почти небрежно, и лезвие прошло мимо, обдав лицо ветром. Топор врезался в борт нашей кареты с глухим стуком и застрял в дереве. Петро дёрнул рукоять, пытаясь освободить оружие, и на его лице мелькнуло что‑то похожее на растерянность.

Он не привык промахиваться. Он вообще не привык, чтобы кто‑то уворачивался.

Вот же бедолага.

Я ударил его ребром ладони под локоть, туда, где сходятся нервы. Не сильно, но его рука мгновенно онемела, пальцы разжались, и он уставился на собственную конечность с выражением человека, который не понимает, почему тело его не слушается.

– Какого…

Договорить я ему не дал. Шагнул за спину, схватил за ворот рубахи и дёрнул вниз. Ткань затрещала, он потерял равновесие, качнулся назад, и я подсёк ему опорную ногу.

Петро рухнул спиной в пыль. Тяжело, всем своим немалым весом, так что земля содрогнулась и кто‑то в толпе охнул. Я наступил ему на грудь, вдавливая в землю, и он захрипел, хватая ртом воздух.

– Лучше, – сказал я, глядя на него сверху вниз. – Запоминай своё место. Тебе это пригодится… в будущем.

Он дёрнулся, попытался схватить меня за ногу, и я чуть надавил сильнее. Рёбра скрипнули. Не сломались, просто напомнили о себе, и Петро замер, сообразив наконец, что дёргаться не стоит.

Вот так. Хороший мальчик.

Первый охранник стоял и смотрел на это с открытым ртом. Минуту назад всё было понятно и просто. Они большие и страшные, приезжий маленький и беззащитный. А теперь Петро, здоровенный Петро, которого боялась половина привратной стражи, валяется в пыли и сипит под сапогом семнадцатилетнего мальчишки.

Потом до него дошло, что надо что‑то делать.

Он выхватил нож и кинулся на меня. Без техники, без мысли, просто ткнул клинком вперёд, целя в живот. Отчаяние в чистом виде.

Я убрал ногу с груди Петро и отшагнул в сторону. Движение было плавным, экономным, ровно настолько, чтобы лезвие прошло мимо. Охранник по инерции пролетел вперёд, потеряв равновесие, и я помог ему продолжить движение. Просто положил ладонь ему между лопаток и толкнул туда, где лежал его напарник.

Они столкнулись. Охранник запнулся о Петро, взмахнул руками и грохнулся сверху, впечатавшись локтем тому в лицо. Послышался хруст. Петро взвыл, зажимая нос, из‑под пальцев потекло красное, и оба покатились по земле, мешая друг другу подняться.

Я стоял и смотрел на эту возню, сложив руки на груди и не делая ни малейшей попытки вмешаться. Пусть повозятся, пусть попытаются встать и снова упадут, пусть до них дойдёт, что случилось и почему.

Охранник с гнилыми зубами кое‑как выпутался из переплетения рук и ног, поднялся на четвереньки и потянулся к ножу, который выронил при падении. Пальцы почти коснулись рукояти.