Не ревность служанки.
Не домашняя вражда.
Политика.
Грязная, медленная, хорошо смазанная женскими слезами и мужскими бумагами.
— Дальше, — очень тихо сказал Рейнар.
Ни один другой голос не прозвучал бы страшнее.
Алина листнула ещё.
Между страниц был вложен сложенный вчетверо лист — тонкая бумага, мужской почерк, сухой и деловой:
Лекарю Дормену. Продолжать прежний состав. Леди необходимо состояние постоянной слабости и колебаний настроения. Без явной угрозы жизни до особого распоряжения. Любые письма, исходящие из её покоев, передавать через Бригитту. О приезде милорда докладывать заранее.
Подписи не было.
Только маленький знак внизу — тёмная птица, перечёркнутая тонкой линией.
Алина уже видела эту метку.
На поставочных бумагах.
На одной из книг в Бранном.
На перехваченном списке.
Секретариат Грея.
Рейнар взял лист сам.
Очень осторожно.
Так, будто бумага могла обжечь.
— Это копия, — сказал он.
Селина кивнула.
— Оригинал Аделаида не смогла бы сохранить. Её комнаты обыскивали слишком часто. Но она была не так глупа, как все считали. Переписывала чужие распоряжения по памяти. Иногда слово в слово.
— Почему вы молчали? — спросила Алина, не поднимая головы.
Селина впервые за всё время не сразу нашла ответ.
— Потому что сперва решила, что она лжёт. Потом — что преувеличивает. Потом… — её губы дрогнули, но не в жалости, а в злости на саму себя, — потом было уже слишком удобно думать, что это не моё дело.
Алина подняла глаза.
— Удобно для чего?
Селина выдержала её взгляд.
— Для того, чтобы её брак окончательно сгнил.
Честно.
Больно.
По-настоящему.
— Вы хотели занять её место, — сказала Алина.
— Нет. — Селина резко качнула головой. — Не так плоско. Я хотела, чтобы он перестал быть связан с женщиной, которая превращала любой разговор в слёзы и страх. Хотела свободы для него. Для линии. Для политики. — И добавила тише: — И, возможно, для себя тоже. Этого достаточно мерзко?
— Более чем.
Рейнар всё ещё держал в руках лист с приказом.
Слишком спокойно.
Это и пугало.
— Почему сейчас? — спросил он, и в его голосе уже не было ничего, кроме металла. — Почему вы приносите это только сейчас?
Селина повернулась к нему.
— Потому что раньше Аделаида была удобной жертвой. А новая Аделаида — нет. — Она перевела взгляд на Алину. — Точнее, потому что она оказалась не похожа ни на прежнюю хозяйку этого имени, ни на то, что Грей рассчитывал получить после её смерти. Он хотел ослабленную, испуганную женщину, которая станет вашим последним позором или поводом к разрыву. А получил ту, что лезет в лазареты, кухни, склады и совет.
— И это делает её опаснее, — тихо сказал Рейнар.
— Не только, — ответила Селина. — Она опаснее потому, что вы на неё смотрите иначе.
Вот теперь ожерелье на шее Алины снова стало теплее.
Почти обжигающе.
Она не шевельнулась.
Но почувствовала — очень ясно — как рядом, в Рейнаре, что-то мгновенно собралось в тугую, тёмную пружину.
— Осторожнее, — произнёс он.
Селина усмехнулась без веселья.
— Ты всё ещё думаешь, что дело в словах? Они не слепые, Рейнар. Ни Грей, ни Кастрел, ни те, кто годами ждёт, когда твоя линия даст трещину. Прежнюю Аделаиду убивали медленно потому, что она была полезна именно в полуживом виде — как слабая жена, как доказательство неудачного брака, как повод держать тебя в узде. А новую будут пытаться убить быстрее. Или сломать иначе. Потому что она уже полезна тебе.
Тишина после этого стала почти физической.
Алина опустила глаза на тетрадь.
Последние страницы были написаны хуже. Неровнее. С пропусками.
Сегодня Грей снова говорил о необходимости новой жены для линии. Он не знал, что я стояла за дверью. Сказал, что если я не стану тише, меня признают непригодной, а дальше всё решат бумаги. Бригитта после этого принесла отвар вдвое крепче.
Следующая запись была почти кляксой.
Я пыталась написать Рейнару прямо. Письмо не ушло. Лисса плакала и просила меня не заставлять её снова носить вино к лекарю. Значит, она знает. Значит, здесь все что-то знают, только никто не хочет быть первым, кто скажет вслух.
Последняя.
Совсем короткая.
Если это найдёт кто-то живой, пусть знает: меня убивали не из ревности и не из каприза. Меня убивали, потому что рядом с сильным мужчиной слабая жена полезнее мёртвой — до тех пор, пока не начинает видеть слишком много.
Алина медленно закрыла тетрадь.
В груди стояла тяжесть.
Не чужая.
Её.
Потому что за этими строками вдруг проступила не абстрактная “прежняя хозяйка тела”, а живая, запуганная женщина, которую долго ломали, а потом ещё и презирали за трещины.
Рейнар протянул руку.
Не к тетради.
К вложенному между страницами ещё одному листу.
Письму.
Незапечатанному.
Алина подала его молча.
Он развернул.
Пробежал глазами первые строки — и впервые за всё время по-настоящему побледнел.
Не внешне.
Внутри.
Это чувствовалось даже без связи.
— Что там? — тихо спросила Алина.
Он не ответил.
Тогда Селина сказала сама:
— Это письмо к нему. Которое Аделаида не успела отправить.
Рейнар всё ещё смотрел в лист.
Алина не выдержала.
Подошла ближе.
Он не спрятал.
В письме было всего несколько строк.
Если ты однажды всё же прочтёшь это, знай: я не была безумна так сильно, как тебе было удобно думать. Мне страшно. И хуже всего не яд, не Бригитта и не лекарь. Хуже всего то, что я больше не знаю, как достучаться до тебя раньше, чем они добьют меня окончательно.
Вот теперь боль ударила так, что Алине пришлось вдохнуть медленно и глубоко, чтобы не выдать её лицом.
Она подняла глаза.
Рейнар стоял как человек, которому только что молча вонзили нож под рёбра и велели не шуметь.
Золото в его глазах стало почти тёмным.
Не от слёз.
От чего-то гораздо более редкого и опасного.
От вины, с которой уже поздно спорить.
— Значит, Грей, — сказал Тарр у двери.
Первым нарушил эту тишину.
Правильно.
Потому что ещё немного — и она стала бы невыносимой.
Рейнар сложил письмо один раз. Потом второй.
Очень аккуратно.
Слишком аккуратно для человека, который на самом деле уже был в шаге от ярости.
— Грей, — повторил он. — Не один. Но да. Его рука.
Селина кивнула.
— Бригитта работала на него. Лекарь — тоже. Лисса боялась их обоих. Думаю, старую схему он держал не через любовь к ядам, а через расчёт. Слабая, “непригодная” жена давала ему право толкать идею нового брака, нового союза и большей зависимости линии Вэрнов от совета. А если бы ты сломался после её смерти или стал мстить не туда — ещё лучше.
— Значит, меня вели к столице на коротком поводке даже через неё, — тихо сказал Рейнар.
— Да.
Алина поняла это раньше, чем озвучила.
— А я опаснее потому, что не играю эту роль. — Она посмотрела на Селину. — Я не делаюсь смешной, не спиваюсь от страха, не прошу развода и не молчу о складах.
— Именно, — ответила Селина. — И потому у тебя было слишком мало времени, чтобы дожить до дворца без новой попытки.
Рейнар резко поднял голову.
— Почему ты говоришь так, будто знаешь следующий ход?
Селина очень спокойно встретила его взгляд.
— Потому что я выросла рядом с людьми, которые считают власть игрой в терпение. Грей не любит, когда доска меняется сама. Он не станет ждать, пока ты официально признаешь жену сильной фигурой. Он попробует либо изолировать её, либо представить опасной, либо связать со смертью старой Аделаиды так, будто это именно она — неправильная, тёмная, вредоносная часть вашей линии.
Ожерелье на шее Алины дрогнуло теплом.
Считывает.
Передаёт.
Проклятье.
