— Конечно. Женское дело — молчать, пока мужчины теряют солдат из-за собственной лени и называют это порядком.
Морейн не сдержала короткой усмешки.
Черноглазый казначей уже листал бумаги быстрее.
Кастрел же понял главное: разговор ушёл не туда. Не в её оправдания. Не в её личный статус. Она влезла в самую сердцевину — снабжение, деньги, учёт, лазареты. Туда, где любой порядок связан не только с честью, но и с выгодой.
А значит, теперь ей этого не простят.
Очень хорошо.
Она и не за этим сюда пришла.
— Вы наживаете себе серьёзных врагов, миледи, — тихо произнёс Кастрел.
— Значит, раньше я была недостаточно полезна.
Рейнар за её спиной наконец двинулся.
Не к ней.
К столу.
Положил ладонь на край сукна и произнёс своим низким, спокойным голосом, от которого у нормальных людей обычно сразу исчезают лишние слова:
— Всё, что сказала моя жена о Бранном, подтверждается моими донесениями. Просто раньше вам было удобнее на них не смотреть.
Тишина.
Снова.
Но уже другая.
Не та, где ждут, как женщина оступится. Та, где понимают: мужчина её статуса не отрицает. Более того — кладёт рядом с её словами свой вес.
Морейн повернула голову к Рейнару.
— Вы готовы поставить имя линии под эти требования?
— Уже поставил, — ответил он.
И от этой фразы у Алины по спине прошёл холодный жар.
Потому что вот теперь это уже было не просто про неё.
Не про поддержку при дворе.
Он связывал её предложения со своим именем. Со своей линией. Со своей властью. И все в комнате это услышали.
Грей услышал особенно хорошо.
Пальцы у него чуть сдвинулись.
Совсем немного.
Но этого хватило.
— Любопытно, — сказал он мягко. — Значит, советы приграничной леди для вас уже имеют силу военного донесения?
Рейнар даже не взглянул на него.
— Советы моей жены имеют для меня силу, если они спасают людей лучше, чем ваши столичные бумажки.
Вот и всё.
Это было почти открытым вызовом.
Кастрел поджал губы так, будто во рту стало горько.
Морейн впервые посмотрела на Алину не как на интересный случай, а как на фигуру, с которой придётся считаться всерьёз.
Черноглазый казначей продолжал листать книги. Быстро. Жадно. Он уже чуял не скандал — возможность. И это было не менее опасно.
Потому что люди, которым выгодно новое, часто предают ещё охотнее старых врагов.
Алина медленно села.
Только теперь почувствовала, как колотится сердце. Как ожерелье на шее стало теплее — не раскалилось, нет, но будто кто-то с той стороны узла внимательно прислушивался. Считывал. Ждал трещины.
Не дождётся.
Пока — нет.
— Я полагаю, — произнесла Морейн, — что часть предложений следует вынести на отдельное рассмотрение совета снабжения. Немедленно.
Плотный справа вскинулся:
— На основании слов одной женщины, которая провела на границе несколько недель?
— На основании её слов, книг и того, что при дворе за один вечер она оказалась полезнее половины нашей лекарской и, возможно, честнее части нашей казны, — сухо ответила Морейн.
Хорошо.
Очень хорошо.
Но цена у такой фразы будет потом.
Кастрел это тоже понял.
Он склонил голову — медленно, неприятно вежливо.
— Что ж. Совет услышал леди Вэрн. И, безусловно, оценит её… энергию.
Энергию. Ещё один удобный способ назвать опасность чем-то почти дамским.
— Однако, — продолжил он, — пока никаких решений принято не будет. Сначала ревизия. Проверка. Подтверждение слов. И, разумеется, отдельное рассмотрение вопроса о законности вмешательства леди Вэрн в дела линии, если её положение при дворе останется… предметом спора.
Вот оно.
Даже здесь, даже после всего, они всё равно возвращались к главному: её место рядом с Рейнаром.
Не склад и не кухня их бесили по-настоящему.
То, что она говорит не из-за его спины.
Грей уже улыбался снова.
Слишком мягко.
Слишком довольный тем, что бой только начался.
— Полагаю, на сегодня достаточно, — сказал он. — Совет получил пищу для размышлений. А леди Вэрн — первое представление о том, насколько благодарен может быть двор за полезные замечания.
— Очень благодарен, — тихо ответила Алина. — Я уже чувствую.
Морейн не сдержала ещё одной короткой усмешки.
Кастрел поднялся.
За ним остальные.
Разговор был закончен — формально.
На деле только начался.
Когда они с Рейнаром вышли из малого зала в боковую галерею, там оказалось почти темно после яркого света свечей. Только редкие бра у стен, узкие окна и дворцовая тишина, в которой любой шаг кажется слишком громким.
Арманд Грей не пошёл за ними.
Умный.
Дал первым словам прозвучать без свидетелей.
Рейнар остановился только у ниши с тёмным окном.
И повернулся к ней.
Не сразу заговорил.
Просто смотрел.
Слишком долго.
Слишком тяжело.
— Что? — спросила Алина первой.
— Вы понимаете, что сделали?
— Да. Разозлила половину совета.
— Больше.
— Тогда продуктивный вечер.
Он выдохнул через нос.
Медленно.
И именно это движение, это короткое, почти невидимое усилие не сказать что-то резкое, вдруг оказалось страшно живым.
— Я велел вам войти со мной, а не объявлять войну снабжению империи.
— Вы плохо формулировали приказ.
— А вы, как всегда, решили, что поле слишком маленькое, и расширили его сами.
— Потому что они уже держали на столе карты Бранного и отчёты по складам. Значит, это поле и так было моим.
Он шагнул ближе.
На одно движение.
Но в его случае и одного хватало.
— Моим тоже.
— Я знаю.
Тихо.
Честно.
И именно это, кажется, сбило его сильнее любого спора.
Потому что на миг жёсткость в лице дрогнула, а через связь — быстро, ярко — проскользнуло не раздражение. Что-то другое. Тяжёлое, почти жаркое, от чего у неё мгновенно стянуло низ живота и стало невозможно нормально дышать.
Проклятая связь.
Проклятое время для неё.
Она первой отвела взгляд.
И увидела, что в тёмном стекле напротив отражаются они оба слишком близко. Слишком вместе. Опасно даже для пустой галереи.
— Вы ранены, — сказала она резко, лишь бы сбить это.
— А вы опять меняете тему.
— Потому что она кровит через рубаху.
Он машинально посмотрел вниз.
Да.
Под чёрной тканью у бока уже проступила свежая тень.
От злости у неё чуть не потемнело в глазах.
— Прекрасно. Значит, пока я наживала нам врагов, вы решили заодно разойтись по шву.
— Не драматизируйте.
— Я врач, а не поэт, чтобы драматизировать. Я констатирую.
Уголок его рта вдруг дрогнул.
Настояще.
Очень коротко.
Почти улыбка.
И вот это было совершенно нечестно после такого зала, такого разговора и такой крови.
— Что? — зло спросила она.
— Ничего. — Он смотрел уже иначе. Усталость. Гордость. Тёмная, почти опасная привязанность, которую ни один из них пока не собирался называть вслух. — Просто вы сейчас звучите так, будто уже привыкли распоряжаться мной.
— Не льстите себе. Я всего лишь не люблю, когда полезные мужчины текут кровью без разрешения.
Он замер.
На полудара сердца.
И через связь в неё ударило такое быстрое, низкое, тёмное удовольствие, что она едва не выругалась вслух.
Плохо.
Очень плохо.
Она разозлилась уже не на него — на себя.
На тело.
На связь.
На то, что именно сейчас, после прямой политической драки, после унижения и победы, после того как его имя легло рядом с её словами, мир почему-то решил напомнить ей ещё и о том, что он мужчина. Живой. Близкий. И уже слишком глубоко в ней сидящий для простой осторожности.
— Пойдёмте, — резко сказала она. — Перевяжу вас, пока вы не решили истечь благородством прямо под портретами своих предков.
Он не пошевелился.
