— Да.
— Вы вмешались в учёт спирта, полотна и медицинских запасов?
— Да.
— По какому праву?
Алина смотрела прямо на него.
И очень ясно понимала: вот главный вопрос. Не склады. Не вода. Не полотна. Право. Кто позволил женщине, чужой, неудобной, ещё вчера спорной, войти туда, где столичный порядок привык считать себя неприкасаемым.
Она слегка наклонилась вперёд.
— По праву человека, который смотрел, как у раненых гниют раны под грязными повязками. По праву хозяйки дома, где воду держали хуже, чем в конюшне. И по праву того, кто заметил: половина ваших “потерь в пути” вовсе не теряется. Она очень удобно оседает по карманам.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает масло в одном из светильников.
Вот теперь она попала.
Лорд справа перестал притворяться скучающим.
Ещё один — худой, черноглазый, с сухими пальцами казначея — медленно поднял голову от бумаг.
— Это серьёзное обвинение, — сказал он.
— Нет. Это очень скучная реальность.
— У вас есть доказательства?
— Да.
Рейнар за её спиной едва заметно сдвинулся.
Не от неожиданности. Скорее от того, что теперь и сам хотел услышать, как именно она это положит на стол.
Алина протянула руку к одному из гроссбухов. Не к тому, что лежал у неё ближе, а к соседнему, который черноглазый казначей инстинктивно прикрыл ладонью.
Именно.
— Этот, — сказала она.
— Это свод казны западного крыла.
— Прекрасно. Тогда вы легко найдёте там оплату трёх партий льна за один месяц, при том что по факту до Бранного дошла одна, а из двух других одна числилась как залитая водой на переправе, а вторая — как испорченная плесенью.
Черноглазый не отнял руки.
Плохо скрываемая ошибка.
Кастрел посмотрел на него быстро. Слишком быстро.
— Откуда вам это известно?
— Из книг Бранного. Из складских записей. Из того, что в “испорченной плесенью” партии оказались рулоны с ровно теми же метками, что и на полотне, найденном в тайном складе при старой пристани. И ещё из того, что люди, привыкшие воровать, всегда воруют одинаково: не всё, а столько, чтобы честный человек решил, будто ошибся в подсчётах.
Морейн впервые позволила себе слегка откинуться на спинку кресла. Не расслабилась. Заинтересовалась.
— Вы привезли книги? — спросила она.
— Да.
Кастрел повернул голову к Грею.
— Вы знали?
Грей ответил почти мягко:
— Я надеялся, что леди Вэрн окажется предусмотрительной. И не ошибся.
То есть знал. Или рассчитывал. Или сам хотел посмотреть, до какой степени она дойдёт.
Плотный справа раздражённо стукнул пальцем по столу.
— Даже если так, это не объясняет, зачем жена генерала лезет в санитарные вопросы армии. Снабжение — не женская прихоть и не сельская лечебница.
Вот.
Ещё один любимый столичный запах.
Не деньги. Не власть. Пол.
Алина повернулась к нему.
— Вы правы. Санитария — не женская прихоть. Это разница между живым гарнизоном и братской могилой, которую потом удобно назвать героической. Если ваши люди пьют грязную воду, едят тухлую кашу, получают перевязки из сырого полотна и лежат рядом с теми, у кого уже жар и гниль, вы теряете солдат не в бою, а после. И тогда вам остаётся только очень красиво писать об их доблести.
Плотный побагровел.
— Здесь не лекарский двор.
— Да. И именно поэтому у вас столько трупов, которые можно было не делать.
Черноглазый казначей вмешался быстро, пока спор не свернул в открытый скандал.
— Цифры потерь после осенней кампании действительно выше ожидаемого, — сказал он. — Но при чём здесь горячая вода и бульоны?
Алина посмотрела на него уже иначе.
Вот этот слушает.
Значит, с ним можно говорить фактами.
— При том, что раненый человек умирает не только от копья. От лихорадки. От истощения. От грязи. От того, что у него нет сил выдержать воспаление. Горячий бульон — это не утешение. Это соль, вода и шанс, что тело не сдастся раньше времени. Чистая вода — не роскошь. Это способ не добивать кишки тем, что в ней плавает. Отдельные перевязки и мытые руки — не прихоть. Это разница между заражением и заживлением.
Черноглазый медленно опустил взгляд на бумаги.
Считал.
Хорошо.
Кастрел уже понял, что разговор уходит туда, где одними титулами её не задавить.
Значит, решил давить иначе.
— И всё же, миледи, — произнёс он с намеренной мягкостью, — вы слишком легко переносите опыт одного приграничного дома на всю систему снабжения империи.
— Нет, — ответила Алина. — Я как раз вижу систему. В этом и ваша проблема.
Его лицо стало неподвижнее.
— Поясните.
Она встала.
Не резко.
Просто поднялась и подошла к карте на стене.
За её спиной сразу стало иначе. Она чувствовала все взгляды — мужчин за столом, Грея у двери, Морейн, Рейнара, даже людей у дальних стен. Но ей было уже всё равно. Внутри шло то самое рабочее спокойствие, которое приходит, когда пазл наконец складывается и дальше остаётся только показать другим, что картина вообще-то лежала у них под носом.
Она подняла руку к карте.
— Вот здесь Бранное. Вот две основные линии снабжения. Официально одна через северную дорогу, вторая — через речную переправу и малые склады. Но если смотреть не на отчёты, а на сроки прибытия и объёмы, видно, что северная линия перегружена, а речная используется как черновая дыра. Через неё удобно списывать потери, задержки, сырость, порчу и вообще всё, что нельзя красиво показать на парадном дворе.
Черноглазый казначей поднялся тоже.
Подошёл ближе.
— Это смелое чтение карты.
— Это скучная арифметика. Если бы всё действительно тонула вода, у вас были бы срывы по всему поясу. А у вас дыра именно там, где меньше столичных глаз и больше людей, привыкших, что граница молча сожрёт любую недостачу.
Плотный что-то хотел бросить, но Морейн подняла ладонь.
И он замолчал.
Прелестно.
Она здесь имеет вес.
— Продолжайте, — сказала Морейн.
Алина кивнула на другой участок карты.
— А вот санитария. Вы размещаете раненых слишком плотно. Держите выздоравливающих рядом с горячечными. Не разделяете заражённые раны и чистые. Не контролируете воду и отхожие места при казармах. Потом удивляетесь, что после дождей или оттепели у вас вспышки поносной лихорадки, рвоты и гноя в лазаретах. Это не злой рок. Это организация.
Кастрел уже не пытался быть вежливо снисходительным.
— И вы, конечно, одним движением руки всё исправили?
Она повернулась к нему.
— Нет. Руками людей, которых до этого никто не считал нужным учить.
Удар лёг точно.
Потому что это была не магия. Не чудо. Не дар. Просто работа. Та самая, которую высокие люди особенно ненавидят, когда её оказывается достаточно.
Грей медленно соединил пальцы перед собой.
— Допустим, — сказал он, — вы убедили часть совета, что на границе гниёт не только дерево, но и порядок. Чего вы хотите?
Вот.
Наконец правильный вопрос.
Не “кто позволил”.
“Чего вы хотите”.
Алина вернулась к столу.
Села не сразу. Сначала положила ладони на спинку стула и очень чётко, очень спокойно сказала:
— Первое. Отдельную ревизию речных складов без участия нынешних поставщиков. Второе. Право для приграничных гарнизонов вести двойной учёт медицинских запасов: по казне и по факту на месте. Третье. Обязательные требования к воде, кухням и размещению раненых. Простые, понятные, которые может выполнить любой капитан, если ему дать список, а не титул. Четвёртое. Лекарей, которые считают кровопускание ответом на всё подряд, держать подальше от истощённых пациентов и детских лихорадок.
Плотный справа фыркнул.
— Вы просите не меньше, чем вмешательство в военное управление.
— Нет. Я прошу перестать считать мёртвых удобной погрешностью.
— Это не женское дело.
Она посмотрела на него с искренним, почти утомлённым недоумением.
