Тот рухнул обратно.
Повязка на его ноге была наложена грубо. Ткань уже промокла, подсохла и снова промокла. Если рану не открыть сейчас, можно было смело ставить свечу за упокой.
Алина оглянулась.
— Ножницы. Чистые. Вода. Ещё одна свеча. И стол сюда.
Освин окаменел.
— Миледи, вы не можете…
— Не могу что? — спросила она так спокойно, что у мужчины дёрнулось веко. — Видеть, что у вас под повязкой варится заражение? Или приказывать принести воду в место, где она вообще-то должна стоять по умолчанию?
— Это солдатская рана, не дамская прихоть.
— А инфекция, надо полагать, различает пол и чин?
Тишина легла на лазарет, как мокрая простыня.
Где-то у дальней койки кто-то сдержанно хмыкнул и тут же закашлялся.
— Делайте, что велит леди Вэрн, — спокойно сказал Рейнар.
Освин замер.
— Милорд…
— Сейчас.
Вот и всё.
Подлекарь сорвался с места так быстро, будто его самого собирались перевязать теми серыми тряпками.
Алина медленно выдохнула.
И только тогда заметила, что несколько раненых уже украдкой смотрят на неё. С недоверием, интересом, усталой насмешкой. Наверняка по крепости давно ходили рассказы о безумной леди, истериках и слабых нервах. А теперь эта леди стояла посреди лазарета в плаще генерала и распоряжалась их подлекарем так, будто делала это всю жизнь.
В каком-то смысле — да.
Когда принесли воду, свечу и ножницы, она сама села на край койки и осторожно начала снимать повязку.
Солдат побледнел.
— Миледи… не надо… — пробормотал он, стыдясь то ли боли, то ли самой ситуации.
— Имя, — спросила она.
— Лорн, миледи.
— Хорошо, Лорн. Сейчас будет неприятно. Потом — меньше. Если начнёте вырываться, станет хуже нам обоим.
Он нервно сглотнул и, к её удивлению, кивнул.
Первые витки ткани отошли легко. Потом повязка прилипла.
Алина увидела, как напрягся его живот, как рука вцепилась в край простыни.
— Тише, — сказала она уже другим голосом. Тем самым, которым говорила в операционной и в реанимации, когда страх нужно было отсечь от человека, как лишнюю ткань. — Дышите. Не быстро. Ровно. Смотрите на меня.
Он посмотрел.
И подчинился.
Рейнар стоял молча, чуть в стороне, но она ощущала его взгляд почти физически.
Повязка отошла.
Запах ударил сразу.
Освин, оказавшийся слишком близко, поморщился и отвёл лицо.
Рана на бедре была глубокой, неровной — похоже, рваный порез или след от когтей. Края воспалены, вокруг кожа горячая, красная, отёкшая. В одном месте уже копился густой мутный гной.
— Как давно? — коротко спросила Алина, не отрываясь.
— Пять дней, миледи, — ответил Освин.
Она медленно подняла на него взгляд.
— Пять дней вы это видели и решили ждать, пока у него начнётся жар и бред?
— Рана была очищена! Мы прикладывали настои…
— Вы приложили ему смерть, — отрезала она.
Лорн дёрнулся.
— Не умру же, миледи? — спросил неожиданно тихо. Совсем мальчишески. И в этом вопросе было столько сдержанного страха, что Алина почувствовала, как внутри болезненно кольнуло.
— Пока я здесь — нет, — сказала она.
Слова вырвались слишком уверенно.
Но она уже знала: да, вытащит. Должна.
— Мне нужен крепкий горячий отвар из коры ивы, если у вас он есть. Чистое полотно. Миска с тёплой водой. И что-нибудь крепкое, чем можно его напоить перед чисткой, если вы не хотите, чтобы он прокусил себе язык.
Освин не шевелился.
— Что встали?
— Миледи собирается…
— Спасать вашего пациента, раз уж вы заняты тем, чтобы его добить.
Рейнар сделал шаг вперёд.
— Освин.
Подлекарь вздрогнул.
— Да, милорд.
— Выполняйте.
Через несколько минут лазарет уже двигался иначе. Не быстро, нет. Но собраннее. Резче. Как бывает, когда в разболтанную систему вдруг входит чужая воля и становится центром.
Алина вымыла руки так тщательно, как только могла в этих условиях. Потом заставила Освина подать ей настойку для обезболивания, понюхала, отбросила половину трав как бесполезную и выбрала одну бутылочку с терпким резким запахом — видимо, местный крепкий спирт.
— Пейте, Лорн.
Парень поморщился, но выпил.
— Ещё.
— Миледи…
— Ещё, если хотите кричать чуть тише.
По койкам прошёлся нервный смешок.
Даже один из старших солдат у стены скривил губы так, будто не понял сам, почему ему вдруг стало легче.
Когда Лорн выпил, Алина взяла чистое полотно, смочила, промыла края раны. Он всё равно дёрнулся и зашипел сквозь зубы.
— Держите его, — сказала она.
Освин отступил. Но Рейнар уже оказался с другой стороны койки.
Просто подошёл и положил ладонь солдату на плечо.
— Лежи, — произнёс негромко.
И этого оказалось достаточно.
Лорн замер, только дыхание сбилось сильнее.
Алина подняла глаза на генерала всего на секунду. Он смотрел не на неё — на рану. Лицо было холодным, собранным. Но в том, что он вообще встал рядом, держал своего солдата и не ушёл, уже было больше, чем в большинстве красивых речей о долге.
— Сейчас будет больно, — предупредила она.
— Я понял, миледи.
Она кивнула — и вскрыла гнойный карман.
Лорн захрипел, выгнулся, но ладонь Рейнара удержала его на месте так же надёжно, как ремни удерживали пациентов под наркозом в старом мире.
Из раны хлынула мутная жидкость. Запах стал ещё хуже. Освин тихо выругался сквозь зубы. Кто-то у соседней койки отвернулся. Алина же почувствовала только одно — ясность.
Вот оно.
Живое ядро всего, что она умела. Не красивые слова. Не борьба за комнаты и сплетни. А момент, когда чужая плоть и чужая боль раскладываются в голове по полочкам, и ты точно знаешь, что делать дальше.
Она промыла полость ещё раз. Осторожно проверила глубину. Мышца задета, но не разорвана до конца. Если не начался общий жар — вытащат.
— Его нужно вскрывать ещё? — неожиданно спросил Рейнар.
Алина вскинула глаза.
Он смотрел на рану слишком внимательно для человека, который просто поддерживает солдата.
— Нет. Сейчас достаточно прочистить и оставить выход, иначе снова замкнётся. Потом менять перевязку дважды в день. Не раз в два дня. Не “когда вспомните”. Дважды в день.
Последнее она бросила Освину.
Тот побагровел до корней волос.
— Да, миледи.
— И если у него начнётся сильный жар, дрожь или чёрные полосы выше раны, вы не ждёте утра, не молитесь и не советуетесь с Бригиттой. Вы зовёте меня.
В лазарете повисла тишина.
Освин уставился на неё так, словно она только что объявила себя новым военным уставом.
— Вас, миледи?..
— Слух у вас, я надеюсь, ещё не сгнил.
Рейнар медленно выпрямился. Но руку с плеча Лорна убрал не сразу.
И только когда Алина закончила промывать и заново накладывать чистую, насколько это вообще было возможно, повязку, он отпустил солдата.
Лорн лежал белый как простыня, но уже дышал ровнее.
— Всё? — спросил он хрипло.
— Нет, — ответила Алина. — Если ещё раз решите геройствовать на гниющей ноге, я лично привяжу вас к койке.
У него дёрнулся рот.
Потом, к её удивлению, он с трудом, но всё же выговорил:
— Благодарю, миледи.
Это услышали все.
Те, кто лежал. Те, кто стоял. Те, кто секунду назад ещё смотрел на неё как на помеху или странность.
Алина поднялась, стянула запачканные перчатки и только теперь ощутила, как тянет спину, как пульсирует висок и как собственная слабость после ночи терпеливо ждала, пока она закончит.
Рейнар заметил это сразу.
— Сядьте, — тихо сказал он.
— Ещё чего.
— Это был не вопрос.
— Тогда вам не повезло. Я не отвечаю согласием на приказы, сказанные таким тоном.
— А каким тоном вы предпочитаете?
Алина повернулась к нему, всё ещё держа окровавленное полотно.
— Тем, в котором мужчина, желающий сохранить врача на ногах, не рычит, как на новобранца.
