История "не"скромной синьоры (СИ) - Зимина Юлия

— Вдова сбежала? Пусть бежит. Выжить одинокой бабе с двумя детьми в этом мире непросто. Скорее всего, они сгинут в первой же канаве. А если и выживут — кто поверит беглянке, которая пойдёт против слова уважаемого владельца игорного дома? Считай, мы в расчёте, Эстель, — пробормотал он, сгребая золото в ладонь. — Дом покрывает все издержки. Даже с лихвой.

15. Путь света

Эля

Мы были в пути уже седьмой день. Пейзажи за окном экипажа сменялись, как декорации в театре: леса уступали место полям, поля — холмам. Мирная, размеренная жизнь, стук колёс и надёжная спина Корна на козлах — всё это дарило иллюзию покоя. Но внутри меня, где-то в самой глубине души, скреблось чувство незавершённости.

Я жила, дышала, ела вкусную еду, смотрела на закаты. А та, чьё тело я заняла, та, кто любила этих детей больше жизни и погибла, защищая их, так и не была оплакана. Мы убегали, спасались, выживали. Но теперь, когда погоня осталась позади, пришло время остановиться и отдать долг.

Вечером мы заселились в небольшой, уютный трактир «Тихая гавань». Название подходило идеально. Корн, как обычно, всё уладил, и мы оказались в чистой комнате с низким потолком.

Когда дети, умывшись, притихли на кроватях, я подошла к окну. На небе зажигались первые звёзды.

— Лила, — тихо позвала я. — Май. Идите сюда.

Они подошли, чувствуя перемену в моём настроении.

— Помните, я обещала? — я присела перед ними на корточки, заглядывая в печальные глаза. — Мы убежали так быстро, что даже не успели попрощаться с вашей мамой. С Эстель.

Губы Лилы задрожали, а Май опустил голову, шмыгнув носом.

— В вашем мире… — я запнулась, подбирая слова. — Как здесь провожают душу? Что нужно сделать, чтобы ей было спокойно?

— Свеча, — прошептала Лила, и по её щеке скатилась первая слеза. — Нужно зажечь белую свечу и поставить её у окна. Старики говорят, что огонь — это маяк. Душа видит свет и находит дорогу в Сады Вечности. Если свечи нет, душа может заблудиться во тьме…

Я кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Ждите здесь.

Вышла в коридор и спустилась вниз. Хозяйка, добрая женщина в белом чепце, протирала столы. Услышав мою просьбу, она не задала ни одного вопроса. Лишь взглянула на моё лицо, полное скорби, и молча достала из шкафчика толстую восковую свечу.

— Пусть свет будет ярок, милая, — тихо сказала она, вкладывая воск мне в ладонь. — И пусть печаль станет светлой.

Вернувшись в комнату, я поставила свечу на подоконник. Чиркнуло огниво, и маленький язычок пламени затанцевал на фитиле, отбрасывая длинные тени на стены.

Мы сели вокруг этого крошечного источника света. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня.

Я смотрела на пламя и обращалась не к детям, а к ней. К той, чьё сердце сейчас билось в моей груди.

«Спасибо тебе, Эстель, — мысленно говорила я, приложив руку к груди. — Я не знала тебя, но знаю твою любовь. Она живёт во мне. Спасибо за это тело. Прости, если что-то делаю не так. Я не смогу стать тобой, но клянусь: я не дам их в обиду. Твоя жертва не была напрасной. Лила и Май живы. И они будут счастливы».

— Мама… — прошептал Май. Он смотрел на огонь, и слёзы градом катились по его детским щекам. — Ты была самой лучшей. Пекла такие вкусные пироги. Мамочка, я так скучаю по тебе…

Его голос сорвался на рыдания. Лила, которая держалась из последних сил, тоже не выдержала. Она закрыла лицо руками, и её худенькие плечи затряслись.

— Прости, что мы не смогли тебя защитить, — всхлипывала девушка. — Прости, что мы ушли… Мы должны были…

Смотреть на их горе было невыносимо больно. Это была не моя боль, но она разрывала меня на части. Я не выдержала.

— Идите ко мне, — мой голос дрожал. — Идите сюда, мои хорошие.

Я сгребла их обоих в охапку. Прижала к себе так крепко, как только могла, словно хотела закрыть от всего мира, от всей боли и несправедливости. Май уткнулся мне в шею, горячие слёзы жгли кожу. Лила прижалась к плечу, цепляясь за моё платье, как утопающий за соломинку.

— Поплачьте, — шептала я, гладя их по головам и целуя макушки. — Выпустите это. Она слышит вас. Она видит этот свет и сейчас идёт по нему в то место, где нет боли, нет долгов и нет злых людей. Эстель теперь свободна.

Мы сидели так долго. Свеча догорала, оплавляясь восковыми слезами.

— Я не Эстель, — тихо, но твёрдо произнесла я, когда рыдания немного стихли. — И никогда не смогу заменить её. Но послушайте меня… — я взяла их лица в свои ладони, заставляя посмотреть мне в глаза. — Судьба сыграла с нами странную шутку. Она забрала у вас маму, а у меня — мою прошлую жизнь. Но она дала нам друг друга, — я вытерла большим пальцем слезу с щеки Мая. — Теперь мы — одна семья. Не по крови, но по духу. Я никому вас не отдам. Буду грызть землю, буду сражаться и работать день и ночь, но у вас будет дом и еда. И у вас буду я.

— Ты не бросишь нас? — с надеждой и страхом спросил Май.

— Ну куда же я без вас? — я поцеловала его в лоб.

Лила судорожно вздохнула и обняла меня за шею.

— Спасибо, Эля… Спасибо.

Свеча мигнула и погасла, оставив после себя тонкую струйку дыма, уходящую в открытую форточку, прямо к звёздам.

— Лети, Эстель, — прошептала я в темноту. — Лети спокойно. Я подхвачу твою ношу.

В эту ночь мы спали все вместе, на одной большой кровати, тесно прижавшись друг к другу. Слушала ровное дыхание детей и понимала: сегодня я окончательно приняла свою судьбу. Я больше не гостья в этом теле. Я — хранительница этой маленькой, израненной, но такой сильной семьи.

16. Золотые купола Этерии

Эля

Колёса нашего экипажа отмеряли милю за милей, оставляя позади города и сёла, леса и реки. Мы были в пути уже почти четыре недели.

Изначально планировали остановиться в Мэнвейне (третий город от столицы), но, посовещавшись с Лилой, я решила: чем дальше будем от поместья Блэквуд и игорного дома, тем спокойнее будет мой сон. Столица империи, величественная Этерия, казалась идеальным местом, чтобы затеряться и начать всё с чистого листа.

Когда я сообщила о смене маршрута Корну, ожидая возражений или ворчания, он лишь молча кивнул и натянул поводья, направляя лошадей на центральный тракт.

За это время наш суровый страж изменился. Нет, он не стал болтливым весельчаком, но ледяная корка отчуждения, которой он окружил себя в начале пути, дала трещину.

Во время привалов, когда лошади отдыхали, а мы разминали затёкшие ноги, Корн всё чаще подзывал к себе Мая.

— Держи крепче, парень, — басил он, вкладывая в детскую ладонь свой тяжёлый кинжал (меч был для Мая слишком велик). — Ноги на ширине плеч. Вот так. А теперь выпад!

Май, пыхтя от усердия, повторял движения, сияя от счастья. А я наблюдала за ними со стороны и ловила себя на странной мысли: в глазах Корна, когда он смотрел на мальчонку, не было привычной солдатской стали. Там плескалась теплота. И глубокая, затаённая печаль.

Мне казалось, глядя на нас, он видит не женщину с детьми, попавшую в затруднительное положение, а призраков своего прошлого. Кого-то, кого он любил и потерял. Жену? Сына? Спрашивать я не решалась, боясь потревожить старые раны, но чувствовала к этому хмурому гиганту всё нарастающую благодарность.

Мир за окном экипажа был невероятен. Я видела горы с заснеженными шапками, которые, казалось, подпирали небо. Видела бескрайние поля лаванды, от запаха которых кружилась голова. Видела озёра, вода в которых была бирюзовее, чем глаза Лилы. Я жадно впитывала эту красоту, запоминая каждый оттенок, каждый блик света. Художник внутри меня ликовал, и руки чесались взяться за кисть.

И вот однажды, когда солнце стояло в зените, Корн постучал рукояткой хлыста по крыше экипажа.

— Этерия, — донёсся его голос. — Почти прибыли.

Мы прильнули к окнам.

Вдали, в мареве жаркого дня, вырастали исполинские белые стены. За ними, сверкая золотом и лазурью, возвышались шпили башен, купола храмов и крыши дворца. Столица была не просто большой — она была грандиозной.