Мы провели за упражнениями еще час. Я училась переносить тепло и холод с предмета на предмет, представляя это как перетекание воды. Получалось не всегда, пару раз вода все-таки замерзала, а один раз кружка покрылась инеем и прилипла к столу так, что Муртикс потом ее лапой отдирал, ворча что-то про «криворуких магичек». Но в целом прогресс был налицо.
И тут в дверь снова постучали.
Я замерла с кружкой в руке, из которой как раз пыталась сделать «просто прохладную воду», но, кажется, опять перестаралась, по стенкам уже поползли ледяные узоры.
— Пациенты? — шепотом спросила я у Муртикса.
Кот принюхался, повел усами и вдруг расслабился.
— Нет. Это Гордей. Кузнец. Стук у него тяжелый, хозяйский. Открывай, чего замерла.
Я на негнущихся ногах подошла к двери и открыла.
На пороге стоял мужчина.
Нет, не так. На пороге стоялМУЖЧИНА.
Огромный. Широкоплечий. С руками, похожими на кузнечные меха, бугры мышц перекатывались под загорелой кожей при каждом движении. Ростом он был на голову выше меня, а я, между прочим, не карлик. Одет в простую холщовую рубаху с закатанными рукавами, открывающими предплечья, каждое из которых было толщиной с мое бедро. На груди кожаный фартук, прожженный в нескольких местах.
Борода у него была внушительная. Густая, темно-русая, закрывающая пол-лица, но не скрывающая твердую линию подбородка и плотно сжатые губы. Волосы на голове такие же густые, слегка вьющиеся, схваченные простым кожаным ремешком. А глаза… Глаза были серые, как грозовое небо, и смотрели прямо, без тени смущения.
Я замерла с открытым ртом. Если бы в моем мире такие мужчины водились в офисах, я бы, наверное, забыла, как выглядят цифры в таблицах.
— Здорова, Лира, — сказал он. Голос был под стать внешности — низкий, с легкой хрипотцой.
— Здравствуй, — пискнула я и прокашлялась. — Гордей, да?
Он чуть прищурился, но кивнул.
— Он самый. Ты чего, забыла, как меня зовут?
— Да нет, что ты! — я замахала руками. — Просто… в голове до сих пор шумит после грозы. Не всё сразу вспоминаю.
Гордей хмыкнул и поднял руку, в которой держал сломанный дверной засов, железный, массивный, перекрученный так, будто по нему кувалдой били. А во второй руке у него был новенький засов, блестящий, тяжелый, явно только что из горна.
— Я еще весной говорил тебе поменять засов, — сказал он, протягивая мне сломанный для сравнения. — Ты все забывала, а я все откладывал. Вот, сделал наконец. Поставлю, пока дверь с петель не слетела.
Я машинально взяла сломанный засов. Он был тяжелый и еще теплый.
— Спасибо, — выдавила я. — Проходи.
Он кивнул и, не говоря больше ни слова, вошел в дом.
Я отошла к печи, прижимая к груди сломанный засов, и наблюдала, как Гордей осматривает дверной проем. Он провел ладонью по косяку, нахмурился, постучал костяшками пальцев по дереву.
— Косяк повело, — сообщил он. — От сырости разбух, а потом рассохся. Надо клин подбить, иначе новый засов криво встанет.
Он достал откуда-то из-за пояса небольшой топорик и деревянный клинышек. Я смотрела, как он работает, быстро, уверенно, без лишних движений. Мышцы на спине перекатывались под тонкой тканью рубахи. Я поймала себя на том, что пялюсь, и отвела взгляд. Потом снова уставилась. Потом опять отвела.
Муртикс, сидевший на печи, наблюдал за мной с выражением глубочайшего отвращения на морде. Он бесшумно спрыгнул и подобрался поближе.
— Смотри не заляпай слюной мою новую когтеточку, — прошипел он мне на ухо. — Он тут столбы для навеса ставил. Я об них когти точить собирался.
— Какую еще когтеточку? — прошептала я в ответ, не отрывая взгляда от Гордея, который как раз присел на корточки, чтобы подбить клин снизу, и рубаха натянулась на плечах так, что я испугалась, сейчас треснет по швам.
— Столбы! — Муртикс ткнул лапой в окно. — Гордей обещал тебе… то есть Лире… навес над крыльцом сделать. Чтобы пациенты под дождем не мокли. Столбы уже вкопал, дубовые, крепкие. Я об них когти точить собирался. А если ты начнешь пускать слюни на кузнеца, он решит, что ты умом тронулась после грозы, и уйдет. И не будет мне когтеточки.
— Я не пускаю слюни, — обиделась я шепотом. — Просто смотрю, как он работает. У него руки золотые.
— Руки у него да, ничего, — нехотя признал Муртикс. — Но усы у него дурацкие. Вернее, борода. Усы-то я уважаю, сам ношу. А борода — это лишнее. Мешается, наверное, когда ест.
Я вспомнила историю про зелье для роста волос и хихикнула. Гордей, который как раз закончил подбивать клин и выпрямился во весь рост, обернулся на звук.
— Чего? — спросил он хмуро.
— Ничего-ничего! — я замахала руками. — Это я так. Вспомнила кое-что. Смешное.
Гордей посмотрел на меня долгим взглядом, потом на Муртикса, который немедленно принял невинный вид и начал вылизывать лапу, потом снова на меня.
— Странная ты стала, Лира, — сказал он вдруг.
Я похолодела.
— В смысле?
— Ну… — он замялся, подбирая слова. — Раньше ты трещала без умолку. Все рассказывала что-то, руками махала, смеялась громко. А сейчас… тихая. Сидишь, смотришь. Слова из тебя клещами тащить надо. Как будто подменили.
Сердце ухнуло куда-то в пятки. Неужели он догадался? Неужели все так очевидно?
— Так меня же молнией ударило, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — В лесу, в грозу. Прямо рядом шарахнуло. Я с тех пор сама не своя. Голова гудит, мысли путаются, и вообще… как будто заново жить учусь.
Гордей нахмурился еще сильнее, почесал бороду.
— Молнией, говоришь? Это плохо. Меня тоже один раз шарахнуло, когда в грозу железо ковал. Потом три дня в ушах звенело и вкус меди во рту стоял. А ты в лесу была? Зачем?
Я судорожно соображала. Муртикс говорил, что Лира ушла в лес перед грозой и там ее ударило молнией. Надо придерживаться этой версии.
— Травы собирала, — ответила я. — Для зелий. Увлеклась, не заметила, как тучи нашли. А потом как полыхнет! Я даже испугаться не успела. Очнулась уже дома, на тюфяке. И Муртикс рядом сидит, смотрит на меня как на умалишенную.
Кот, услышав свое имя, фыркнул и демонстративно отвернулся.
Гордей покачал головой.
— Повезло тебе, что жива осталась. Молния — она штука серьезная. Может, тебе к магу сходить? К Рондиру? Пусть посмотрит, все ли в порядке с головой.
— Уже ходила, — вздохнула я. — Он сказал, что это редкий случай. Что магия во мне перемешалась и теперь работает по-другому. Надо привыкать заново.
— Вона как, — Гордей уважительно покачал головой. — Ну, раз Рондир сказал, значит, так и есть. Он хоть и старый пень, но в магии понимает. Привыкай, значит. Главное, чтоб лечить не разучилась. Деревне целитель нужен.
Он взял новый засов, приложил к двери, примерился и начал крепить его коваными гвоздями. Работал он молча, сосредоточенно, и я снова залюбовалась его движениями.
— А ты… — я не знала, как завязать разговор. — Ты давно кузнецом работаешь?
— С детства, — коротко ответил он, не оборачиваясь. — Отец кузнецом был, дед кузнецом. И я кузнец.
— А семья у тебя есть? — ляпнула я и тут же прикусила язык.
Гордей замер на мгновение, потом продолжил забивать гвоздь.
— Была. Жена и сын. Пять лет назад хворь унесла. С тех пор один.
Я почувствовала, как краска стыда заливает лицо.
— Прости, — прошептала я. — Я забыла. После молнии многое из головы вылетело.
— Ничего, — он пожал плечами. — Дело прошлое.
Он замолчал, и я не знала, что сказать. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только стуком молотка. Муртикс, который до этого демонстративно вылизывался, вдруг перестал и уставился на Гордея с каким-то странным выражением. Мне показалось, что в его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.
— Готово, — Гордей отошел от двери и полюбовался своей работой. — Теперь хоть медведь ломиться будет — не войдет.
Он повернулся ко мне и вдруг, совершенно неожиданно, чуть улыбнулся. Улыбка у него оказалась добрая, почти мальчишеская, и она совершенно преображала его суровое лицо.
