— Спасибо, — я вежливо улыбнулась. — Но я по делу.
— По делу? — баба Маня насторожилась.
— Да. Я провожу учёт. Кто за лечение платил, кто нет. Вы, баба Маня, лечились у меня от поясницы. Улиточной эссенцией. Помогло?
— Ой, помогло, милая! — она закивала. — Спина совсем прошла! Только ноги чмокают до сих пор, но это ничего, я уже привыкла. Даже внуки смеются, говорят: «Баба, ты как лошадка!»
— Я очень рада, — я старалась говорить мягко, но настойчиво. — Однако лечение было оказано, а оплаты я не получила. Вы не могли бы…
— Оплаты? — баба Маня всплеснула руками. — Так я же тебе курицу приносила! Рябую! В тот же день!
Я замерла. Курицу? Я не помнила никакой курицы.
— Муртикс, — прошептала я, косясь на кота, — была курица?
— Была, — нехотя признал он, отводя глаза. — Я её съел. Ты спала, а курица по дому ходила и кудахтала. Ну я и… устранил шум.
— Ты съел курицу, которой мне заплатили за лечение?!
— Это была вынужденная мера, — кот облизнулся. — Она мешала твоему сну. А невыспавшаяся целительница — это опасная целительница. Я заботился о пациентах.
Я застонала и повернулась к бабе Мане.
— Простите, произошло недоразумение. Курица… учтена. Спасибо за оплату.
— Да не за что, милая! — баба Маня просияла. — Ты заходи, если что! Пирогов дам!
Я поплелась к следующему дому, чувствуя, как настроение падает.
— Муртикс, — процедила я, — если ты ещё хоть раз съешь то, чем мне заплатили, я тебя накажу. Очень строго.
— Понял, — кот сделал серьёзную морду. — Не буду. Наверное.
Следующим в моём списке был дед Евсей. Зуб мы ему вылечили, а платы я не видела.
Дед Евсей жил в добротном доме с резными наличниками. Когда я постучала, он вышел на крыльцо, жуя соломинку.
— А, Лира! Зуб не болит, спасибо! Хорошее лекарство дала!
— Я рада, — сказала я. — Но я по поводу оплаты. Вы не заплатили за лечение.
Дед Евсей перестал жевать и уставился на меня.
— Как это не заплатил? Я тебе горшок мёда отнёс! Липового! Самого лучшего!
Я медленно повернулась к Муртиксу. Кот старательно изучал облака.
— Муртикс? — мой голос стал опасным. — Где горшок мёда?
— В подполе, — буркнул кот. — Я его спрятал. На чёрный день. Чтобы ты не отдала никому.
— Ты спрятал мёд, но не сказал мне?!
— Забыл. У меня память кошачья. Что хочу — помню, что не хочу — забываю.
Я глубоко вздохнула, досчитала до десяти, потом повернулась к деду Евсею.
— Простите. Оплата получена. Мёд учтён.
— Вот и славно, — дед улыбнулся. — А то я уж думал, ты память потеряла после той грозы. Раньше то никогда про плату не спрашивала.
Я выдавила улыбку и поплелась дальше.
Следующие три дома дали примерно тот же результат. Мельничиха заплатила мешком отрубей (Муртикс «забыл» сказать, что отруби лежат в углу под тряпкой). Пастух Трофим отдал овечью шкуру (кот использовал её как подстилку и «думал, что так и надо»). А молодка Марфа вообще рассмеялась мне в лицо:
— Лира, ты чего? Мы же с тобой договорились: я тебе помогаю по дому, а ты моего Петьку лечишь. Я тебе уже два раза полы мыла и бельё полоскала!
Я стояла посреди деревенской улицы, сжимая в руке бесполезный список, и чувствовала себя полной идиоткой. Муртикс сидел рядом и вылизывал лапу с видом «я же говорил».
— Это беда, — простонала я. — У нас нет денег. Вообще нет. Только долги, которые нельзя взыскать, потому что их уже заплатили продуктами, которые ты либо съел, либо спрятал.
— Ну, не всё так плохо, — оптимистично заметил кот. — Мёд есть. Отруби есть. Шкура есть. Проживём.
— А монеты? На то, что нельзя выменять на мёд и отруби? На ткани, на обувь, на инструменты?
Муртикс задумался.
— Ну… можно пойти к тем, кто ещё не платил. И потребовать монетами.
— Кто, например?
— Например, Мефодий. Печник. Он прошлой осенью печь у Лиры перекладывал, а она ему взамен целый месяц поясницу лечила. Он обещал заплатить серебром, но так и не заплатил. Говорил: «Потом, потом». А потом Лира забыла. А он и рад.
Глаза у меня загорелись.
— Вот с него и начнём! Где живёт этот Мефодий?
Мефодий оказался мужиком лет пятидесяти, с хитрыми глазками и лысиной, которую он прикрывал засаленной шапкой. Когда я постучала в его калитку, он вышел, вытирая руки о фартук, и уставился на меня с подозрением.
— Чего надо, Лира?
— Здравствуйте, Мефодий, — я постаралась говорить вежливо, но твёрдо. — Я провожу учёт платежей. Вы прошлой осенью обещали заплатить серебром за лечение поясницы. Но до сих пор не заплатили.
Мефодий прищурился.
— Чего? Какой учёт? Какое серебро? Мы же с тобой договорились: я тебе печь перекладываю, ты мне спину лечишь. Услуга за услугу.
— Печь вы переложили, — согласилась я. — Но Лира… то есть я… лечила вас целый месяц. А уговор был на неделю. За остальные три недели вы обещали заплатить серебром. Три монеты.
Мефодий побагровел.
— Ты чего, Лира? С ума сошла после грозы? Какие три монеты? У меня таких денег отродясь не водилось!
— Но вы обещали.
— Мало ли что обещал! — он начал заводиться. — Ты сама говорила: «Потом отдашь, когда будут». Вот у меня и нет до сих пор! Что ты ко мне пристала?
Я почувствовала, как внутри закипает злость.
— Послушайте, Мефодий. Я понимаю, что у вас может не быть денег прямо сейчас. Но можно договориться. Например, вы отдаёте по полмонеты в месяц. Или отрабатываете. Или продуктами.
— По полмонеты в месяц? — Мефодий вытаращил глаза. — Это ещё что за выдумки? Раньше ты добрая была, лечила за спасибо, а теперь монеты подавай! Частями какими-то! Тьфу!
И он демонстративно плюнул на землю.
И тут в разговор вступил Муртикс.
Он выступил из-за моей спины, сел напротив Мефодия, распушил хвост и уставился на печника немигающим взглядом янтарных глаз.
— Слушай сюда, — произнёс он вкрадчивым, но очень отчётливым голосом. — Ты должен три серебряные монеты. Это всем известно. Я, между прочим, всё слышал, когда ты обещал. У меня уши слышат, как мышь в подполе чешется. Так вот. Лира, может, и добрая. Но я — нет. Я кот. Я злопамятный.
Он выпустил когти и медленно, с нажимом провёл ими по деревянному столбу калитки. Раздался противный скрежет, и на столбе остались четыре глубокие борозды.
Мефодий побледнел.
— Ты чего, кот? Ты же раньше… ты же только мышей…
— Мышей я тоже ловлю, — перебил его Муртикс. — Но сейчас у меня другая забота. Я буду приходить к тебе каждую ночь. И мурчать. Под окном. Громко. Я умею громко. Очень громко. Всю ночь. Представь: ты спишь, а под окном — МУР-МУР-МУР. Час. Два. Три. До рассвета. А если выйдешь прогнать, я убегу и вернусь, как только ляжешь. И снова МУР-МУР-МУР.
Мефодий стал белым как мел.
— Ты… ты не посмеешь…
— Посмею, — кот облизнулся. — Мне скучно. Развлекаться надо. Так что либо три серебрушки до конца недели, либо я делаю твой дом своим любимым местом для ночных песен. Выбирай.
Мефодий перевёл взгляд с кота на меня, потом снова на кота. В его глазах читался ужас.
— Ладно! — выкрикнул он. — Ладно, будь по-твоему! Принесу я тебе твои монеты! Только убери этого… этого зверя!
— До конца недели, — напомнила я, еле сдерживая смех. — И пожалуйста, без задержек. Муртикс очень любит петь по ночам.
Мы развернулись и пошли прочь. За спиной слышалось, как Мефодий бормочет что-то про «совсем спятила после грозы» и «кота натравливает».
Когда мы отошли на безопасное расстояние, я остановилась и расхохоталась.
— Муртикс! «Я делаю твой дом своим любимым местом для ночных песен»! Это было великолепно!
Кот самодовольно задрал хвост.
— Я старался. Мурчать я действительно умею громко и долго. Пришлось однажды, когда Лира болела и стонала во сне. Я ей мурчал, чтобы успокоить. Всю ночь. С тех пор знаю, что могу.
Я вытерла выступившие от смеха слёзы и вздохнула.
— Ладно. Один должник согласился платить. Но это капля в море. Нужно что-то менять.
