Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

– Эти ушки тебе очень идут.

Слова вылетели раньше, чем я успел их обдумать. Просто выскочили изо рта, повисели в морозном воздухе и упали между нами, как граната с выдернутой чекой.

Где‑то за спиной кто‑то издал звук, похожий на умирающего тюленя. Кажется, это был Сизый. Или Соловей. Или они оба одновременно.

Серафима моргнула.

Рука, которая секунду назад готовилась превратить меня в замороженный полуфабрикат, дрогнула и опустилась на пару сантиметров. Совсем чуть‑чуть, но достаточно, чтобы я понял, что попал. Куда именно попал, в яблочко или в собственную могилу, пока неясно, но определённо попал.

– Что… – она запнулась, и это было странно, потому что до этого каждое её слово падало как ледяной кирпич, точно и тяжело. – Что ты сказал?

– Я сказал, что тебе идут эти ушки, – повторил я, и мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. Внутри всё орало «беги, идиот, беги», но снаружи я как‑то умудрялся держать лицо. – Не знаю, как выглядят остальные Озёровы, но тебе они определённо к лицу. Это комплимент, если что. На случай, если ты давно их не слышала.

Она уставилась на меня так, будто я только что заявил, что небо зелёное, трава синяя, а император на самом деле переодетый гоблин.

– Ты… – голос дрогнул. – Ты издеваешься, что‑ли?

– Ни капли.

– Я могу тебя заморозить. Прямо сейчас. Одним движением.

– Можешь, – согласился я. – Но не станешь.

– Да? И почему это?

– Потому что тебе интересно.

Она открыла рот, чтобы возразить, и я продолжил, не давая ей вставить слово:

– Впервые за долгое время кто‑то не пятится от тебя в ужасе. Не бормочет извинения, глядя в пол. Не пытается сбежать, пока ты отвлеклась. Вместо этого какой‑то придурок прёт прямо на тебя, мёрзнет как собака и говорит комплименты. Признай, это как минимум необычно.

Холод вокруг нас дрогнул. Не отступил, нет, но перестал давить с прежней силой. Будто она забыла его подпитывать, отвлёкшись на мои слова.

Я проверил эмоции. Гнев просел до тридцати четырёх процентов и продолжал падать. Любопытство выросло до двадцати восьми. А ещё появилось кое‑что новое, чего не было раньше – замешательство, двенадцать процентов, и оно быстро набирало обороты.

Работает, чёрт возьми. Работает!

– Самоуверенный идиот, – процедила она, но в голосе уже не было прежней стали. Скорее растерянность, которую она пыталась прикрыть привычным презрением.

– Это да, – я позволил себе улыбнуться. – Но согласись, идиот нескучный.

– Нескучный, – повторила она, и слово прозвучало так, будто она пробовала его на вкус. – Это твоё оправдание?

– Не оправдание, а констатация факта.

Где‑то в толпе кто‑то хихикнул. Нервно, коротко, тут же оборвав себя, но звук разнёсся по площади, и я заметил, как дёрнулась бровь Серафимы. Она вдруг осознала, что весь этот разговор происходит при свидетелях. При десятках свидетелей, которые смотрят, слушают и наверняка уже сочиняют в головах историю, которую будут рассказывать в тавернах до конца недели.

«Слыхали? Ледяная Озёрова и какой‑то заезжий аристократ. Он ей про ушки, она ему про заморозить, а он стоит и лыбится как дурак. Нет, серьёзно, своими глазами видел».

Её щёки порозовели. Совсем чуть‑чуть, но на бледной коже это было заметно, как пятно краски на белом холсте. И это был не румянец от холода, потому что от холода так не краснеют.

Занятно. Ледяная криомантка умеет смущаться. Кто бы мог подумать.

– Как тебя зовут? – спросил я, меняя тему, пока она не успела снова разозлиться. – Раз уж мы так близко познакомились.

Пауза. Она смотрела на меня, и я видел, как за этими фиолетовыми глазами что‑то происходит. Какие‑то вычисления, взвешивания, попытки понять, что я за зверь и как со мной обращаться.

Потом она опустила руку. Окончательно, до конца, и воздух вокруг нас начал теплеть. Медленно, неохотно, будто зима отступала с боями, цепляясь за каждый градус. Иней на земле перестал расти и начал оседать, превращаясь в обычную воду.

– Серафима, – сказала она наконец. – Озёрова. Но ты это, вероятно, и так уже понял.

– А меня Артём Морн. Хотя ты, судя по всему, тоже в курсе.

– Сложно не быть в курсе, – она чуть склонила голову. – Ты умудрился устроить драку с городской стражей в первые пять минут после прибытия. Это своего рода талант, о котором за последнюю неделю кто только не говорит.

– Технически они первые начали.

– Технически, – она выделила это слово с лёгкой издёвкой, – ты приехал в город на карете, на крыше которой сидит говорящий голубь и оскорбляет всех подряд. Это провокация сама по себе.

– Это не голубь, а разумная химера с богатым внутренним миром.

С крыши кареты донёсся сдавленный звук, который мог быть смехом, возмущением или попыткой Сизого проглотить собственный язык от неожиданности. Я не стал оборачиваться, чтобы проверить.

И тут случилось странное.

Серафима фыркнула. Тихо, почти беззвучно, и уголок её губ дёрнулся вверх. На долю секунды, не больше, но я это заметил.

Она умела улыбаться. Или, по крайней мере, когда‑то умела, и это умение не до конца атрофировалось под слоем льда и презрения к окружающим.

– Ты странный, – сказала она.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Я решил считать это комплиментом. Тебе всё равно, а мне приятно.

Она покачала головой. В этом жесте было что‑то почти человеческое, почти нормальное. Не ледяная криомантка, которой боится весь гарнизон, а просто девушка, которая не знает, как реагировать на происходящее. Которая привыкла к страху и презрению, а тут вдруг кто‑то ведёт себя так, будто она обычный человек. Ну, относительно обычный. С поправкой на уши и способность замораживать людей взглядом.

Повисла пауза. Не та напряжённая тишина, что была минуту назад, когда воздух звенел от холода и невысказанных угроз, а другая. Странная. Будто мы оба пытались понять, что только что произошло и куда это всё заведёт.

Я проверил её эмоции в последний раз. Гнев упал до двадцати процентов и держался там, как упрямый арьергард отступающей армии. Любопытство выросло до тридцати четырёх. Неуверенность – семнадцать. И кое‑что новенькое, чего раньше не было: смущение, одиннадцать процентов, медленно ползущее вверх.

Очень, очень интересно.

Серафима вдруг отвела взгляд. Резко, будто поймала себя на чём‑то неправильном. Сделала шаг назад, потом ещё один, и я увидел, как она собирает себя по кусочкам. Натягивает обратно маску, которая на минуту дала трещину. Расправляет плечи, поднимает подбородок, возвращает в глаза привычный холод.

И у неё почти получилось. Вот только румянец на щеках никуда не делся. И дыхание было чуть чаще, чем нужно для полного контроля.

– Значит так, Морн, – голос её снова стал холодным, но уже без прежней остроты. Как нож, который затупился о что‑то неожиданно твёрдое. – Ты устроил драку у ворот. Покалечил троих стражников. Оскорбил представительницу дворянского рода.

– Когда ты так перечисляешь, звучит очень внушительно, – я обольстительно улыбнулся. – Неплохой результат для первого дня в Сечи, согласись?

– Это не…

– Не комплимент, я знаю. Ты уже дважды это говорила. Начинаю замечать закономерность.

Она осеклась. Рот приоткрылся, закрылся, на скулах проступили красные пятна.

– Мы ещё не закончили, – сказала она, и в голосе было что‑то похожее на угрозу. Или на обещание. Или на попытку сохранить лицо, которое уже не очень‑то сохранялось.

– Я на это надеюсь, – ответил я. – Было бы обидно на этом остановиться.

Она бросила на меня последний взгляд, после чего развернулась и пошла к воротам.

Не побежала. Шла ровно, размеренно, чеканя шаг так, будто каждое движение было заранее отрепетировано. Спина прямая, голова высоко, ни намёка на смущение или поспешность. Идеальная аристократка, которая просто закончила скучный разговор и ушла по более важным делам.

Вот только я видел, как она сжимает кулаки, и как шаг, который начался размеренным, к воротам стал заметно быстрее.