Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Серая мантия мелькнула в проёме и исчезла за поворотом.

Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как холод окончательно отпускает. Тепло возвращалось волнами, болезненными и приятными одновременно, и пальцы на ногах начали покалывать так, будто в них воткнули сотню мелких иголок.

Кровообращение восстанавливалось, и это было больно, но в хорошем смысле. В смысле «ты ещё жив, придурок, и даже ничего не отморозил».

Хорошая новость – ампутация мне не понадобится.

Плохая новость – я, кажется, только что влип во что‑то, из чего будет сложно выбраться.

Хотя, если подумать, это тоже может быть хорошей новостью. Зависит от точки зрения.

Тем временем площадь ожила.

Не сразу, а с задержкой, как бывает после грозы, когда люди ещё несколько секунд стоят и смотрят на небо, не веря, что всё закончилось. Потом кто‑то выдохнул, кто‑то хмыкнул, и тишина лопнула, как мыльный пузырь.

– Это что сейчас было? – спросил кто‑то справа, и голос звучал так, будто человек не до конца верил собственным глазам.

– Озёрова, – ответили слева. – Она… она ушла. Просто взяла и ушла.

– Да ладно. Та самая Озёрова? Которая в прошлом году Хромому Гришке три пальца отморозила за то, что он не так посмотрел?

– Она самая.

Голоса наползали друг на друга, путались, захлёбывались. Кто‑то присвистнул, кто‑то заржал, нервно и коротко. Толпа загудела, как потревоженный улей, и в этом гуле я различал обрывки фраз: «…видал, как она покраснела?», «…а он стоит и лыбится…», «…ушки, говорит, тебе идут…», «…либо он псих, либо у него стальные яйца…».

Последнее мне понравилось. Надо будет запомнить для мемуаров.

Ко мне подошёл Петро.

Выглядел он паршиво, и это ещё мягко сказано. Рожа опухла и начала наливаться лиловым, обещая к вечеру превратиться в нечто среднее между перезрелой сливой и задницей павиана. Один глаз заплывал, нос распух и торчал на лице как варёная картофелина, а из ноздрей всё ещё сочилась кровь, которую он размазывал грязной тряпкой.

– Слышь, – он говорил гнусаво, из‑за чего слова выходили смешными и невнятными. – Ты это… ну…

Замолчал. Пожевал разбитыми губами. Сплюнул под ноги сгусток крови.

– Чего хотел? – спросил я.

Он потоптался, переступая с ноги на ногу, и почесал затылок свободной рукой. Для человека, который пару минут назад пытался раскроить мне череп топором, он выглядел на удивление смущённым.

– Ну, это. Насчёт топора. Погорячился. Бывает.

Я молча смотрел на него и ждал продолжения.

– Тут так заведено, понимаешь? – он развёл руками. – Приезжает всякий народ. Кто с понтами, кто без. Кто думает, что раз из столицы, так ему все тут в ножки кланяться должны. Надо ж как‑то понять, кто чего стоит. Ну и… проверили тебя, короче.

– Проверили, – повторил я без выражения.

– Ага. На вшивость, типа. Мы ж не собирались по‑настоящему… ну, там, калечить или чего. Так, поколотили бы немного, объяснили бы, как тут дела делаются. И успокоились. Местный обычай, можно сказать.

Занятный обычай. Интересно, много ли «проверенных» потом откапывали в канавах за городской стеной.

– И как? – спросил я. – Проверили?

– Угу, – он скривился, и непонятно было, от боли или от попытки изобразить что‑то вроде улыбки. – Руки есть. Башка варит. Не ссышь. Тут таких уважают.

Он шмыгнул разбитым носом, поморщился от боли и отбросил тряпку в пыль.

– А эта, – он понизил голос и мотнул головой в сторону ворот, туда, где скрылась Серафима. – Озёрова. Она тут три года уже. И три года все от неё шарахаются как от чумной. Серьёзно. Психованная баба, ей слово скажешь не то – и всё, стоишь как дурак, пока не оттаешь. Если оттаешь вообще.

Он посмотрел на меня, и в маленьких заплывших глазках мелькнуло что‑то похожее на уважение. Или на опаску. Или на смесь того и другого, которая в этих местах, видимо, заменяла нормальные человеческие отношения.

– А ты ей вот так, – он покрутил пальцем у виска. – Прям в лоб. Ушки, говоришь, идут. И она… она чё, реально покраснела?

– Похоже на то.

– Ну ты даёшь, – он покачал головой и тут же скривился, схватившись за висок. – Ты либо везунчик, какого свет не видывал, либо совсем отбитый на всю голову. Третьего не дано.

– Почему не дано? Может, я и то, и другое сразу.

Петро хмыкнул, постоял ещё секунду, разглядывая меня как диковинную зверушку, и побрёл к своим, бормоча что‑то под нос. Походка у него была неуверенная, и пару раз он качнулся так, будто вот‑вот упадёт.

Я проводил его взглядом и повернулся к карете.

Марек стоял у дверцы, скрестив руки на груди, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он молчал, но молчание это было красноречивее любых слов. Молчание, которое говорило: «Наследник, я слишком стар для этого дерьма».

– Что? – спросил я невинно.

– Ничего, – он покачал головой. – Абсолютно ничего. Мы в городе меньше получаса, а вы уже успели избить троих стражников, оскорбить местную знаменитость и едва не превратиться в ледяную скульптуру. Всё идёт по плану.

– У нас был план?

– Был. Въехать тихо, устроиться, осмотреться. Не привлекать внимания.

– А, этот план, – я кивнул. – Да, с ним как‑то не сложилось.

Марек открыл рот, явно собираясь сказать что‑то ещё, но тут сверху раздался голос Сизого:

– Братан! Ты как вообще⁈ Живой⁈ Я уж думал, она тебя в сосульку превратит, реально! Стою, смотрю, а ты прёшь на неё как баран на новые ворота, и она такая вся светится, и холодно становится, и я думаю – ну всё, капец Артёму, сейчас его разморозят и по кусочкам соберут…

– Сизый, – перебил я. – Я в порядке.

– Да я вижу, что в порядке! Но это ж вообще! Это ж… – он замолчал, подбирая слова, и перья на его голове встопорщились от возбуждения. – Это ж надо было додуматься! Идти на неё! Когда она вся такая! И потом про ушки! Я чуть с крыши не свалился, честное слово!

– Почему не свалился? Было бы забавно.

– Ха‑ха, очень смешно, – он обиженно нахохлился. – Я, между прочим, переживал. По‑настоящему переживал. Думал, придётся нового хозяина искать, а где таких найдёшь, которые в горящие мельницы лезут и с криомантками флиртуют?

– Я не флиртовал.

– Ага, конечно. А что это было? «Ушки тебе идут»? Это, по‑твоему, светская беседа?

Соловей спрыгнул с козел и подошёл ближе, на ходу заворачивая свой палаш обратно в промасленную тряпку.

– А ведь неплохо, молодой господин, – он ухмыльнулся в бороду. – Неплохо. Я в своё время тоже любил с огнём поиграть. Ну, не с таким буквальным, а с женским, так сказать. Была у меня одна история под Черниговом, там служила одна вдова полкового интенданта, характер – чистый порох, глаза – как угли, а…

– Соловей, – Марек поднял руку. – Не сейчас.

– Я просто хотел сказать, что понимаю. Молодость, горячая кровь, красивая девушка. Пусть даже с ушами и способностью заморозить тебе причиндалы одним взглядом. Сердцу не прикажешь.

– Это был тактический манёвр, – сказал я. – А не романтический интерес.

– Ага, – Соловей кивнул с видом человека, который слышал это объяснение тысячу раз и ни разу не поверил. – Тактический. Конечно. Именно так я и объяснял своей подруге, когда она застала меня с той вдовой в…

– Соловей!

– Молчу, молчу.

Он поднял руки в примирительном жесте и отошёл обратно к козлам, бормоча что‑то про молодёжь, которая не умеет ценить жизненный опыт старших товарищей.

Я огляделся.

Толпа понемногу рассасывалась. Люди расходились по своим делам, но я замечал, как они оглядываются, как перешёптываются, как тычут пальцами в нашу сторону. К вечеру о сегодняшнем представлении будет знать весь город. К завтрашнему утру история обрастёт такими подробностями, что я сам себя не узнаю.

Охранники у ворот старательно делали вид, что ничего не произошло. Тот, что с гнилыми зубами, вернулся в свою будку и уткнулся в какие‑то бумаги. Арбалетчик с расцарапанным лицом куда‑то исчез, наверное пошёл зализывать раны. Петро доковылял до стены и привалился к ней, держась за голову обеими руками.