Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ) - Ковтунов Алексей

Хорг не знал ответа. И, положа руку на сердце, не особо хотел его знать. Потому что какой бы ответ ни нашёлся, работать от этого лучше не станет, а проблем может прибавиться. Есть Рей, есть стройка, есть фундамент, который надо залить как можно скорее. Остальное подождёт.

– Ну? Долго мне ждать? – рыкнул на Ворга, который тащил горшочек с дёгтем так осторожно, будто нёс кувшин с жидким золотом. – Давай сюда и дуй обратно, там ещё две телеги не разгружены!

Забрал горшочек, свинтил крышку и заглянул внутрь. Тёмная, густая, маслянистая жижа, и пахнет так, что глаза щиплет. Мерзость порядочная, но раствор с этой мерзостью получается такой, что хоть на выставку вези. Кто бы подумал, что древесная смола из железного дерева окажется полезнее всех известных Хоргу добавок вместе взятых.

Поставил горшочек у края ямы, накрыл крышкой и выпрямился. Площадка продолжала шевелиться, мужики таскали, сыпали, месили, и общая картина потихоньку складывалась. Щебня привезли достаточно, песок есть, известковое тесто в вёдрах дожидается своего часа, вода стоит. С мукой пока худо, но к утру обожгут глину, размелют, и этот вопрос закроется. Осталось главное.

– Эй, лоботрясы! – гаркнул Хорг так, что ближайший мужик подпрыгнул и выронил лопату. – Хватит ворон считать! Вон телега едет, бегом разгружать! А вы, двое, чего застыли? Мешайте давайте, балбесы, раствор сам себя не замесит!

Тобас сидел на перевёрнутом корыте за мясной лавкой Торба, вытянув ноги и привалившись спиной к нагретым солнцем брёвнам стены. Место удобное, от дома старосты достаточно далеко, от главной тропы не видно, а от лавки тянет вяленым мясом и чесноком, и этот запах перебивает все остальные запахи деревни, включая навозный дух от соседнего загона. Рядом примостились двое приятелей, один на чурбаке, другой прямо на земле, и оба выглядели так, будто лучшего занятия, чем сидеть и плевать в пыль, у них в жизни не бывало.

– Да пускай рубит, – лениво протянул тот, что на чурбаке, невысокий рябой парень с обгоревшим носом. – Если сможет.

– В том‑то и дело, что не сможет, – Тобас сорвал травинку и принялся крутить её между пальцами. – Там без Основы делать нечего, а у Рея её нет и быть не может. Два удара обычным топором, и лезвие в щепки. Хорговский инструмент, конечно, крепкий, но и он не вечный.

– А может Хорг сам и рубит? – подал голос второй, щуплый и длинный, с вечно сонным выражением лица.

– Хорг не практик, – отрезал Тобас. – Ему к железному дереву даже подходить бессмысленно. Да и он у ворот торчит все равно, не до деревяшек ему.

Некоторое время они помолчали и продолжили спокойно плевать в пыль по очереди, а Тобас прикрыл глаза и откинул голову на стену. Тело ныло после вчерашней рубки, руки до сих пор подрагивали, а Основа едва‑едва начала восстанавливаться, тёплым жидким ручейком где‑то глубоко внутри, почти неощутимо.

К вечеру немного наберется, если еще и помедитировать, а завтра можно снова в рощу, снова топором, снова до полного опустошения. И так каждый день, пока отец не решит, что сын достаточно отработал свои грехи. Но лучше уж так, подальше от грязной работы. Там, в роще, можно красоваться перед девицами, показывать сверстникам, кто в этой деревне будет самым сильным. Да и в целом, сейчас Тобасу приятнее находиться как можно дальше от отцовских глаз.

Отец… Тобас сглотнул и отогнал мысль, но та вернулась, как всегда. После той истории с письмом прошло уже достаточно дней, чтобы перестать каждое утро просыпаться с тяжестью в животе, но легче не становилось. Отец не кричал, не бил, просто посмотрел, произнёс одну фразу, и этого хватило, чтобы земля ушла из‑под ног.

С тех пор разговаривает с Тобасом ровно, коротко и только по делу, и в каждом таком разговоре звучит ровно столько тепла, сколько в зимнем камне. Дома Тобас старается бывать как можно реже, уходит с рассвета, возвращается затемно, ест молча и ложится спать, не поднимая глаз. А отец и не удерживает.

Ренхольд, тварь, удрал и оставил всё расхлёбывать ему одному. Тобас скрипнул зубами и сжал травинку в кулаке. Ведь как красиво пел, как складно всё раскладывал: ты будущий староста, ты принимаешь серьёзные решения, печать приложить минутное дело, а дальше я всё улажу. Уладил, значит, на полном скаку, в сторону города.

А Тобас остался с поддельным письмом, с отцовским взглядом и с топором, и каждое утро вбивает в железные деревья остатки собственного достоинства. И ведь злился Тобас не на то, что натворил, а на то, как глупо попался. Позволил себя использовать, как мальчишку, как пустоголового дурака, которому достаточно погладить самолюбие, и он побежит выполнять. Это жгло сильнее отцовского молчания.

– Слышь, Тобас, – рябой кивнул в сторону стройки, откуда доносился стук и крики. – А правда, что они там прутки железные в камень суют?

– Арматура, – бросил Тобас, не открывая глаз. – Реева придумка. Прутки в раствор, раствор застывает, прутки держат конструкцию изнутри.

– И чего, работает?

– Откуда мне знать, я что, каменщик?

Знал, конечно. Видел, как Хорг вертел в руках пробные столбики, и слышал, как тот ворчал с нескрываемым удивлением, что раствор получился крепче всего, с чем ему приходилось иметь дело. Но признавать это вслух Тобас не собирался. Вслух Рей оставался мелким выскочкой, бывшим воришкой, который просто удачно попал в струю. Внутри, правда, картина выглядела не так однозначно, но внутрь Тобас предпочитал не заглядывать.

– А мой батя говорит, что Рей ещё и кирпичи какие‑то особенные делает, – длинный почесал затылок. – Мужики на стройке жалуются, мол, странные они.

– Мужики чего хочешь наболтают, – отрезал Тобас и открыл глаза. Разговор уходил в направлении, которое ему не нравилось. Рей то, Рей сё, Рей придумал, Рей построил. Полдеревни только и обсуждает, что этого сопляка и его стройку. А Тобас, сын старосты, практик, который каждый день надрывается в железной роще, рубит деревья для этих же самых башен, на которые все так любовно глазеют? Про Тобаса молчок. Дрова сами собой появляются, видимо.

– Ладно, хватит про Рея, – он потянулся и сел ровнее. – Надоело.

– Так мы ж не про Рея, мы про стройку, – миролюбиво заметил рябой.

– Одно и то же, – буркнул Тобас, и все сразу замолчали.

Издалека доносился скрип телег, лязг лопат и чей‑то зычный рёв, скорее всего хорговский. Стройка жила, копошилась и разрасталась, и даже отсюда, из‑за мясной лавки, чувствовался масштаб происходящего. Люди сновали, таскали, копали, и всё это вертелось вокруг одного человека, который полгода назад таскал мясо с прилавка Торба и считался самым никчёмным пацаном в деревне.

Тобас жевал травинку и смотрел в небо. Мысли ворочались медленно и тяжело, как жернова на старой мельнице. Что‑то менялось в деревне, и менялось не в его пользу. Раньше всё было просто и понятно: он сын старосты, и этого достаточно, чтобы люди слушали, уступали, побаивались. А теперь мужики бегут на стройку по первому окрику Хорга, слушают Рея с открытыми ртами, и никому нет дела до того, чей ты сын и какое у тебя имя. Считается только то, что ты умеешь делать руками, а руками Тобас пока умел только махать топором да раздавать тумаки.

– О, гляньте, – длинный приподнялся и вытянул шею. – Это кто там ковыляет?

Тобас повернул голову. От северного прохода в деревню входил Рей. Вид у него был потрёпанный, лицо в пыли, волосы всклокочены, а на плече он тащил одно‑единственное бревно железного дерева. Небольшое, в руку толщиной, метра два с половиной длиной, и тащил его с таким видом, будто пёр на себе целый сруб.

Тобас хмыкнул и толкнул рябого локтем.

– Смотри. Вот она, великая добыча, один прут за полдня. Говорил же, что он никчемный и без меня вся эта стройка точно встанет!

Рябой гоготнул, длинный тоже оживился и привстал повыше, чтобы лучше видеть. Рей, впрочем, их не замечал, шагал по тропе к южной дырке и явно думал о чём‑то своем.