Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

– Лекарь, – он сказал это мягко, без насмешки. – Ежели ноги не держат, скажи – я темп скину. Толку нету, ежели ты дойдёшь, а обратно идти не сможешь.

– Ноги держат. Просто привыкают.

Тарек кивнул – не стал спорить. Развернулся и пошёл вверх по склону, забирая западнее.

Я обулся, подхватил копьё и пошёл за ним.

…

Вторая половина дня оказалась тяжелее первой.

Тарек сбавил темп, хотя я не просил. Просто шёл чуть медленнее, выбирал тропу поровнее, обходил крутые подъёмы. Не говорил ничего, не оглядывался чаще обычного. Но я видел, что он подстраивается, и был благодарен ему за молчание.

Лес менялся. Деревья стали старше, толще. Кроны сомкнулись плотнее, и свет ушёл, оставив после себя зеленоватый полумрак. Мох на корнях стал гуще, темнее. Появились грибы – бледные, длинноногие, на тонких ножках, торчащие из‑под коры, как пальцы утопленника.

Запах тоже изменился – не похоже на прель или кислинку, а что‑то густое, земляное, первобытное. Так пахнет перегной, лежавший нетронутым десятки лет – тяжёлый, сладковатый, с тёмным оттенком.

Тарек остановился у поваленного ствола, покрытого губчатыми трутовиками. Положил ладонь на один из них.

– Хорошие?

– Горькие. Но Варган из них отвар делал, когда живот крутило. – Парень отломил кусок, понюхал. – Не для еды. Но ежели припрёт…

Он сунул обломок в мешок. Запасливость охотника: всё, что может пригодиться, берётся с собой. Я бы взял пробу плесени, если бы увидел нужный штамм. Каждый носит в лесу свой фильтр.

К третьему часу пути перестал чувствовать мозоли. Боль стала фоновой, привычной, как шум крови в ушах. Тело приспособилось. Мышцы бёдер нашли ритм, и я шагал почти механически, переставляя ноги, как маятники. Копьё научился нести на плече, прижимая древко локтем – так не бьёт по лодыжке и не цепляет ветки.

Тарек внезапно поднял руку. Кулак. Стоп.

Я замер. Парень стоял, чуть наклонившись вперёд, голова повёрнута влево – слушал.

Десять секунд. Двадцать.

– Ручей, – сказал он шёпотом. – Другой. Маленький, за той грядой.

Я не слышал ничего, но через полминуты, когда мы подошли ближе, различил тонкое журчание, едва слышное за шорохом листвы.

Тарек спустился первым. Ручеёк шириной в ладонь сочился из‑под камня. Вода прозрачная, холодная. Парень набрал в ладонь, понюхал, выплеснул. Набрал снова, попробовал на язык. Сплюнул.

– Железом тянет?

– Нет. Чистая. Просто мелкая, песок на зубах.

Он наполнил фляги.

Я присел рядом, потянулся опустить руки в воду и остановился – земля у этого ручья была другой – светлее, песчанистей. Корни здесь тоньше и реже. Если витальная сеть похожа на ковёр, то здесь он протёрся до основы.

Не стал трогать – незачем. Я и так знал направление. Мы шли правильно.

Тарек посмотрел на меня и на мои руки, застывшие в пяти сантиметрах от воды.

– Не будешь… ну, это?

– Не буду. Здесь сеть тонкая. Не услышу ничего нового.

Парень помолчал. Я ждал вопроса, но его не последовало. Вместо этого Тарек сказал:

– Варган учил: ежели земля тебе что говорит, то слушай, даже ежели не понимаешь – потом поймёшь.

Он встал, закинул мешок на плечо, и двинулся дальше.

Шёл за ним и думал о том, что Варган, сам того не зная, сформулировал принцип работы с витальной сетью точнее, чем я сформулировал бы за час медитации.

…

Старый ясень я почувствовал раньше, чем увидел.

За двадцать шагов до поляны под ногами что‑то изменилось, словно фоновый гул, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, стал громче.

Поляна открылась внезапно. Деревья расступились, и в центре стоял он.

Ствол в четыре обхвата. Кора тёмная, почти чёрная, покрытая бородами серо‑зелёного лишайника. Нижние ветви толщиной с человеческий торс отходили горизонтально на шесть‑семь метров, а потом загибались вверх, как руки, тянущиеся к свету. Крона не просто закрывала небо над поляной, она была небом. Сплошной зелёный купол, сквозь который не пробивался ни один луч.

Корни выходили из земли радиальными гребнями, как волны, застывшие в камне. Между ними – ложбинки, устланные мхом и палой листвой. Идеальные лежбища для зверя или для человека.

Тарек остановился на краю поляны. Снял мешок, снял лук. Прислонил к корню ближайшего дерева, потом подошёл к ясеню, положил правую ладонь на ствол и опустил голову.

Губы двигались, но слов я не слышал. Длилось это три‑четыре секунды. Потом Тарек убрал руку и обернулся.

– Пустит.

– Кто пустит?

– Дерево. – Он сказал это так же, как сказал бы «Аскер разрешил» или «Варган одобрил». – Тут ночевать можно. Варган водил меня сюда дважды. Говорил: Старый Ясень добрый, ежели с почтением.

Я посмотрел на ствол. На кору, испещрённую трещинами, в которых жил собственный микрокосм: мох, лишайник, мелкие жучки, тонкие нити грибницы. На корни, уходящие в землю, как сваи моста, перекинутого через столетия.

– Сколько ему лет?

Тарек пожал плечами.

– Варган говорит, его дед помнил это дерево таким же. И дед деда. Старики считают, ему лет триста, может, поболе.

Три века. Корневая система такого гиганта уходит на десятки метров вглубь и на сотни в стороны.

Тарек деловито обошёл поляну. Проверил ложбинки между корнями – нет ли нор, змей, гнёзд. Собрал сухие ветки в кучку и нашёл место для костра: плоский камень в трёх метрах от ствола, прикрытый сверху горизонтальной ветвью.

– Без дыма, – сказал он. – Варган учил.

Он сложил тонкие сухие веточки шалашиком. Сверху куски коры – не бересту, а что‑то плотное, волокнистое. Достал кремень и кусок железа. Две искры впустую, но третья поймала трут. Огонёк лизнул веточки, разгорелся.

Пламени почти не было. Ветки тлели красными углями, отдавая тепло, но ни языка огня, ни дыма. Я подсел ближе. Жар шёл мягкий, ровный.

– Как?

– Дерево сухое должно быть, – Тарек подложил ещё пару веток. – Совсем сухое. Ежели с влагой, то дымит. Варган такие ветки загодя в мешке носил, сушил у печи. Я тоже набрал, покуда шли.

Он показал дно своего мешка – связка тонких палочек, перемотанных жилой, сухих, как порох.

Я вытащил мазь. Маленький горшочек, запечатанный восковой пробкой.

– Руку давай.

Тарек протянул левую. На тыльной стороне, от запястья до костяшки указательного виднелась длинная ссадина, затянувшаяся корочкой. Края покраснели. Не инфекция, но на грани.

Я снял пробку. Мазь пахнула жиром и смолой, с лёгким оттенком угля. Чёрная, густая, тягучая. Нанёс тонким слоем на ссадину. Тарек сморщил нос, но руку не отдёрнул.

– Щиплет.

– Это смола – держит плёнку, не даёт грязи пролезть. Три дня не мочи, потом сама отвалится.

– Угу.

Тарек повертел рукой. Мазь уже подсыхала, стягивая кожу плотной эластичной коркой. Он согнул пальцы, разогнул. Корка не треснула.

– Добрая штука.

– Рецепт номер два, – я закрыл горшочек. – Наро основу придумал, а я доработал.

– Наро, – Тарек произнёс имя старого лекаря задумчиво. – Мамка говорила, он ворчун был, но руки золотые. Она к нему ходила, когда мне зуб дёргали. Говорит, он такую штуку дал выпить, что я полдня спал и ничего не помнил.

– Обезболивающее.

– Ну. Только потом от его отвара три дня живот крутило.

Я усмехнулся. Побочные эффекты. Наро варил по‑старому, без фильтрации. Всё в один котёл, и пусть организм сам разбирается. Работало, но грубо.

Тарек проверил периметр ещё раз. Обошёл поляну, заглядывая за стволы, сканируя землю. Вернулся удовлетворённый.

– Тихо. Следов свежих нет. Оленьи за холмом я утром проверю. – Он сел у костра, вытянул ноги. – Спать будем по очереди. Я – первый караул, ты – второй. В полночь разбужу.

– Хорошо.

Тарек завернулся в тонкое одеяло, привалился к корню. Через минуту дыхание стало ровным. Не спал, лишь дремал, готовый вскочить от любого звука. Я видел, как его рука лежит на рукояти ножа – рефлекс. Охотничий сон.

Я остался один.

Угли тлели. Теплый свет лизал кору ясеня, и в его отблесках ствол казался живым – дышащим, медленно пульсирующим, как грудная клетка спящего великана.