Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

Не хирургия, а садоводство.

Я усмехнулся. Сидел у стены, мокрый от пота, с дрожащими руками, и усмехнулся, потому что вся моя прошлая жизнь была про нож, а эта, выходит, про лейку.

Встал. Ноги держали, но слабо. Зашёл в дом. Взял шестнадцатый черепок – чистый, гладкий, ещё тёплый от обжига.

Нацарапал:

«Рубец не поддаётся прямому воздействию. Фиброз мёртв, поток обтекает. Но граница живое/мёртвое реагирует. Клетки на краю рубца живы, подавлены, отзываются на фокусированный поток. Гипотеза: не разрушать рубец, а будить клетки вокруг. Пусть живое отвоюет территорию у мёртвого. Не хирургия – садоводство. Метод: ежедневный фокус на границу рубца, 30–50 сек, мягкое давление. Контроль: автопальпация раз в неделю. Прогноз: месяцы. Если вообще сработает».

Положил черепок на полку. Шестнадцать записей в ряд. Стена росла.

Голубой мерцающий свет мигнул в углу зрения. Привычный, холодный, лишённый эмоций.

│ Порог 1‑го Круга Крови: 16 % (+1 %) │

│ Резонанс Витальной Сети: 9 % (+1 %) │

│ Техника зарегистрирована: «Фокусированный поток» │

│ Описание: Асимметричное распределение витальной энергии │

│ с концентрацией в одном канале. Применение: │

│ внутренняя диагностика, точечное воздействие на ткани. │

│ Автономность при фокусе: ~50 сек. │

│ Предупреждение: расход энергии ×3 относительно │

│ равномерного потока. Перегрузка каналов возможна. │

Я закрыл глаза и открыл снова. Табличка растаяла.

Шестнадцать процентов, а месяц назад было двенадцать. Четыре процента за месяц при том, что первые полтора месяца в этом теле были равны нолу. Кривая пошла вверх. Медленно, как рост побега из почки, но пошла.

Фокусированный поток – новая техника. Система зарегистрировала её, как врач регистрирует диагноз: название, описание, ограничения, предупреждение. Сухо, точно, без поздравлений.

Пятьдесят секунд – этого мало. Для того, чтобы «разбудить» клетки на границе рубца, нужно воздействовать дольше, мягче, регулярнее. Минуту, две, пять. Каждый день. Неделями. Месяцами. Как поливаешь росток в горшке – не ведром, а ложкой, по капле, терпеливо.

Я теперь садовник.

Горт вернулся, когда я разогревал кашу на углях.

– Варган спрашивает, правда ли ты завтра в лес идёшь?

– Правда.

– С Тареком?

– С ним.

Горт помолчал. Поставил на стол миску с остатками каши, которую принёс от Варгана.

– Варган сказал, чтоб ты ножом не махал, ежели чего. Говорит, от тебя с ножом толку, как от слепого с арбалетом.

– Передай Варгану, что я тронут его верой в мои способности.

– Чего передать?

– Скажи, что понял.

Горт кивнул и сел к столу, развернув свою кору с записями.

– Лекарь, а пиявок завтра кто доить будет? Они ж через два дня проголодаются.

– Ты. Знаешь как – мембрана, кровь, тёплая вода. Двадцать минут, не больше. Фильтрат в склянку, пиявок обратно в миску.

– А ну как они не присосутся?

– Присосутся. Ты видел, как я делаю. Повтори.

Горт почесал затылок.

– Ладно. А плесень?

– Не трогай. Стоит под мисками, зреет. Пять дней не касайся, даже не поднимай крышку.

– А ежели…

– Горт.

– Чего?

– Не трогай плесень.

– Понял.

Мы ели кашу молча. Жидкая, на воде, с крупой, которую Кирена выдала из общих запасов. Безвкусная, но горячая. После сегодняшнего сеанса тело требовало еды, и я доскрёб миску до дна.

Горт доел, вымыл посуду, расстелил свою постель у дальней стены. Перед сном повернулся.

– Лекарь.

– Ну.

– Ты там поосторожнее завтра в лесу‑то.

– Буду.

– Тарек – он хороший. Он не бросит. Но ежели тварь какая полезет, ты за ним вставай и не высовывайся. Ладно?

– Ладно, Горт.

– И сухарей я наготовлю, с утра пораньше встану.

– Спасибо.

Горт натянул одеяло до подбородка и через минуту засопел.

Я лежал и смотрел в потолок. Завтра в лес. Южная тропа, полдня пути – дальше, чем ходил за всё время в этом мире. Копьё, которым я не умею пользоваться. Два дня. К закату второго – вернуться или не вернуться.

Глава 7

Туман висел между стволами рваными полосами, и всё, что находилось дальше двадцати шагов, казалось нарисованным углём на мокрой бумаге. Контуры деревьев расплывались. Звуки глохли, будто лес дышал через ткань.

Тарек шёл первым.

Смотрел ему в спину и пытался повторять шаг. Парень ставил ногу с носка перекатом, бесшумно. Я ставил с пятки, хрустел, цеплялся за корни и каждые пятьдесят метров ловил его короткий взгляд через плечо. Не раздражённый, нет – оценивающий, как охотник оценивает молодую собаку на первом выходе: сдюжит или нет.

Копьё оттягивало правую руку. Ясеневое древко, отполированное чужими ладонями до жёлтого блеска, костяной наконечник, примотанный жилой. Лёгкое, если верить Дрену. На деле – тяжёлое, неуклюжее, бьющее по лодыжке при каждом четвёртом шаге. Я перехватил его ниже, как показывал Дрен. Полегчало. На полминуты.

Южная тропа начиналась за вырубкой – полосой пней и кустарника, где жители брали мёртвую древесину на постройку. Здесь ещё пахло деревней: дымом, навозом, жилым теплом, но стоило перейти через неглубокую ложбину с почерневшей листвой, и воздух сменился – сырость, прель, грибная кислинка, тонкая, с привкусом глины.

Тарек остановился. Присел, тронул землю пальцами. Поднёс к носу.

– Прыгуны ходили, – сказал он, не оборачиваясь. – Тут помёт, видишь? Под листом.

Я подошёл. Тёмные катышки, мелкие, сухие, присохли к корню.

– Давнишний – неделя, а то и поболе. Ушли.

Встал, двинулся дальше.

Мы шли молча. Тарек останавливался каждые десять‑пятнадцать минут, и каждый раз повторялось одно и то же: присел, потрогал, понюхал. Иногда поднимал голову и смотрел на крону, прищурившись. Иногда прикладывал ладонь к стволу.

У одного дерева задержался дольше.

– Не подходи к этому, – он кивнул на молодой ясень, чей ствол был покрыт мокрыми чёрными пятнами. Кора отходила лоскутами, обнажая волокна. Лёгкий запах гнили – слабый, но узнаваемый.

– Больное?

– Помирает. Может, корни подгнили, может, ещё чего. Такие осыпаются без предупрежденья. Ветка упадёт, и не услышишь, покуда по башке не прилетит.

Он обошёл дерево по широкой дуге. Я обошёл ещё шире.

Для Тарека лес был палатой. Каждый ствол – пациент. Каждый след – запись в анамнезе. Он считывал информацию так же, как я считываю пульс: привычно, бегло, не задумываясь. Сухой помёт – значит, зверь ушёл давно. Мокрый – значит, рядом. Содранная кора на уровне плеча – скорее всего, метка территории. Тишина без птиц – жуткая опасность.

Разница между нами была в том, что я мог прочесть результаты анализа крови, а он мог прочесть лес. И сейчас, на его территории, я был студентом‑первокурсником, которого привели в операционную посмотреть.

Первый час прошёл. Ноги гудели.

Икры горели. Левое бедро подёргивалось, пытаясь свести судорогой. Колени скрипели на подъёмах.

Я стиснул зубы и шёл. Тарек шагал впереди ровно, без усилия или одышки. Его тело заточено под это – часы движения по пересечённой местности, подъёмы через корни, спуски по склонам, покрытым мхом. Тело первого Круга, пусть и молодое. Четырнадцать лет, но мышцы сухие, жилистые, и дыхание не сбивается.

У меня же нулевой круг, шестнадцать процентов до Пробуждения Жил. Два месяца я варил зелья, скрёб черепки и медитировал у грядки. Руки стали ловкими, голова работала, а ноги остались ногами мальчишки, который до моего появления вообще едва двигался.

Я споткнулся о корень. Не упал – удержался копьём, но колено протестующе хрустнуло.

Тарек обернулся. Посмотрел на меня, на копьё, которым я подпирался, как тростью.

– Далёко ещё? – спросил у него.

– До Ручья? С полчаса, ежели напрямки, через ложбину. По тропе около часа.

– Через ложбину.