— Я знаю право линии, — перебил он.
Даже так. Даже сейчас. Хрипло, с жаром, с болью — но с той же опасной уверенностью человека, привыкшего помнить правила войны лучше других.
Хорошо.
Это хорошо.
— Тогда вы знаете, что нужно сделать, — сказала Морейн.
Тишина.
Рейнар смотрел на неё несколько долгих секунд. Потом перевёл взгляд на Алину.
И вот тогда ей по-настоящему стало страшно.
Не совета.
Не Грея.
Не даже того, что за дверью уже, возможно, собирают новую петлю.
Его взгляда.
Потому что в нём, сквозь боль и жар, вдруг оказалось слишком много правды.
— Нет, — тихо сказала она раньше, чем кто-то успел надавить. — Не сейчас.
Морейн резко повернула голову:
— Миледи, вы не понимаете…
— Я очень хорошо понимаю. — Алина выпрямилась. — Он только что пережил операцию, держится на упрямстве и злости, и вы хотите, чтобы в таком состоянии он произносил слова, которые изменят всю линию? Это не свидетельство. Это казнь через красивую формулу.
— А если он их не произнесёт, казнь будет обычной, — так же жёстко ответила Морейн.
Они смотрели друг на друга, и обе понимали: ни одна не лжёт.
Иара вмешалась неожиданно.
— Хватит, — сказала она. — Он слышит вас обеих. И если вы сейчас будете тянуть его в разные стороны, мы просто потеряем пациента раньше, чем совет откроет рты.
Рейнар закрыл глаза на миг.
Как будто сам собирал себя из боли и жара обратно в человека.
Потом сказал:
— Все… молчать.
И, что самое поразительное, все замолчали.
Он сделал вдох. Ещё один. Медленный. Очень глубокий. Такой, от которого у него на шее вздулись жилы.
Алина видела, чего это ему стоит. Каждое слово сейчас было для него не просто усилием. Боевым действием.
Она подошла ближе.
Слишком близко.
Не для приличий. Для него.
— Не надо, если не можете, — тихо сказала она так, чтобы услышал только он.
Он открыл глаза.
И через связь в неё вошло — резко, обжигающе — то, что раньше пробивалось клочьями, намёками, злостью, защитой, тёмным вниманием.
Не жар.
Не боль.
Выбор.
Тяжёлый.
Осознанный.
Упрямый до безумия.
Поздно, — пришло к ней не словом даже, а тем самым внутренним нажимом, который уже невозможно было спутать ни с чем.
Поздно.
Она почувствовала, как воздух вдруг стал теснее.
— Тарр, — очень тихо сказал Рейнар, не отрывая глаз от Алины.
— Да, милорд.
— Подойди ближе. Все.
Капитан шагнул к столу.
Иара тоже.
Морейн осталась справа, прямая, как клинок.
Алина стояла у его плеча, чувствуя, как жар от него будто прожигает ткань её платья насквозь.
— Слушайте, — произнёс он.
Хрипло.
Тяжело.
Но уже яснее.
— И запомните… с первого раза.
Тарр выпрямился ещё сильнее.
Морейн даже не моргнула.
Иара положила пальцы на край стола, будто готова была ловить его, если голос сорвёт за собой всё остальное.
Рейнар не смотрел ни на кого из них.
Только на Алину.
— Эта женщина, — сказал он медленно, — моя жена.
В комнате никто не шевельнулся.
Никто.
Потому что все ждали продолжения. И все понимали: главное ещё впереди.
Он сглотнул. На горле дёрнулся мускул. Боль прошла по нему так явно, что Алина невольно подалась вперёд, готовая остановить, если начнёт терять сознание.
Но он не потерял.
— Не по бумаге, — продолжил Рейнар. — Не по совету. Не по долгу.
Золотой взгляд держал её намертво.
— По моему выбору.
Полыхнула ближайшая свеча.
Не просто ярче.
Иначе.
Как будто комната сама выдохнула огнём.
Алина почувствовала, как на шее, под пальцами, ожерелье стало горячим. Не обжигающим — живым. Ответившим. Где-то в стенах крепости будто прокатился низкий, едва слышный звон. Не колокол. Что-то древнее. Каменное. Магическое.
Дом услышал.
Проклятье.
Дом действительно услышал.
Морейн очень медленно вдохнула.
— Продолжайте, милорд.
Он смотрел на Алину с той страшной честностью, от которой уже не укрыться ни за шуткой, ни за холодом.
— Я должен был сказать это раньше, — хрипло произнёс он. — Гораздо раньше. Не ей. — На этом слове боль мелькнула в его глазах чёрной тенью. — Вам.
Алина замерла.
Сердце колотилось так сильно, что ей казалось — его слышат все.
Она не знала, что страшнее: остановить его или дать дойти до конца.
Рейнар будто прочитал это по её лицу.
И впервые за всё время улыбнулся не тенью усмешки.
Усталой.
Жестокой к самому себе.
Настоящей.
— Я люблю вас, Алина.
Просто.
Без красивых клятв.
Без дворцовых слов.
Без прикрытия долгом.
Именно поэтому ударило сильнее любого признания.
Тарр опустил голову.
Очень быстро.
Слишком быстро для человека, которого ничем не удивишь.
Иара отвела взгляд к лампе.
Морейн не шелохнулась, но в её лице промелькнуло что-то похожее на изумление, которое она не успела спрятать.
Алина не могла вдохнуть.
Не потому, что не верила.
Хуже.
Потому что верила слишком сильно.
И потому что именно сейчас, над кровавыми полотнами, в комнате, где всё ещё пахло спиртом, потом и раскалённой болью, это признание оказалось не красивой романтикой.
Приговором.
Ему.
Ей.
Обоим.
— Вы не обязаны… — начала она и сорвалась на шёпот.
— Обязан, — перебил он. — Именно теперь.
И дальше — уже тише, только ей, хотя слышали все:
— Моя единственная жена. Не потому, что так решили мёртвые бумаги. А потому, что я выбрал. Вас.
Ожерелье на шее вспыхнуло жаром.
На миг Алина даже ослепла от этого внутреннего света. Не глазами — телом. Как будто по позвоночнику прошла тонкая огненная нить, а потом ушла в пол, в стены, в самую глубину дома.
Что-то ответило.
Не человек.
Не украшение.
Род.
Тарр резко поднял голову.
— Милорд…
— Замолчи, — хрипло сказал Рейнар.
Поздно.
Снаружи уже послышался первый дальний звук.
Не колокол.
Не шаги.
Тяжёлый гул, будто просыпающийся под камнем зверь повернулся на другой бок.
Дом Вэрнов принял слово.
И теперь об этом скоро узнают все, кому не следовало.
Рейнар выдохнул.
Сразу иначе.
Словно последним признанием выжег из себя остаток силы вместе с жаром.
Глаза его на секунду потухли.
А потом он резко побелел.
Алина успела только выругаться вполголоса, когда его голова дёрнулась в сторону, а тело тяжело, опасно обмякло на столе.
— Нет.
Она уже была у него.
Руки — к шее, к груди, к ране, к лицу.
Пульс.
Есть.
Но рваный. Неровный. Слишком быстрый.
