Справедливость для всех (СИ) - Николаев Игорь Игоревич

Все течет, все меняется, подумала Елена. Еще год назад я бы сочла это мерзким, отвратительным — глумление над людьми, страдающими, умирающими в страшных муках. Теперь же… Пусть меня осудит тот, кто так же как я, сутками просиживал у походной кровати больного. Вытаскивал страдальца с того света, отгоняя демонов и послеоперационную горячку. Перевязывал страшные раны, промывал их мыльным раствором, видя живое мясо и промакивая тампонами настоящую кровь. Тот, кто видел чужую жестокость и ее последствия, может бросить мне укор. А больше никто.

Барон помолчал, кривясь и хмурясь, затем, неожиданно для самого себя, заговорил с искренностью, которую проявлял очень редко. Да пожалуй он и не помнил, когда подобное случалось в последний раз, даже в беседах с матерью.

— Я нисколько их не жалею. Негодяи смерть заслужили от и до. И я видел много дурных вещей. Видел и делал. Видел мужицкие бунты, их последствия. И сам подавлял их. А это самое страшное, что может быть на свете. Жестокость, выпаренная до черного студня, как моча для стирки. Не думал, что когда-нибудь кому-нибудь скажу это… — Молнар запнулся, поняв, что получилось созвучно опасениям Хелинды насчет «кому-нибудь расскажут». — Но все же скажу. Не перебор ли?..

Хелинда повернула голову и внимательно посмотрела на собеседника. И снова взгляд серых глаз ничего не выражал, оставаясь бесстрастным. Как у лекаря, что бестрепетной рукой иссекает рану, пораженную гнилью. Молнар конечно же глаз не отвел (еще чего не хватало!) но почувствовал себя неуютно. И Хелинда ответила ему одной лишь краткой фразой:

— В самый раз.

Марьядек закончил торжественный ритуал и упрыгал. Вместо него позицию перед жертвами заняла Витора. Та, кого Елена меньше всего заподозрила бы в желании посмотреть на казнимых. Служанка… Нет, уже сподвижник, такой же как иные, в мужском платье и штанах, как у бывшей «госпожи». Она встала очень прямо и ровно перед Больфом Метце, сложила руки на животе, как примерная девочка. Да так и замерла абсолютно без движения. Подвешенный захрипел, задергался, кровавые пузыри надувались на разбитых губах, лопались, стекая тонкими струйками на подбородок и грудь. Елена опять не видела выражение лица девушки, но рыцарь видел и задергался из последних сил, будто желая сорваться с гвоздей и убежать. Следом за Больфом эпидемия страшных, судорожных конвульсий распространилась дальше, на остальных. Глухое мычание, словно из фильмов про зомби, разносилось над площадкой.

Елена хотела отвернуться, хотела прогнать Витору, хотела позвать Гамиллу и приказать добить несчастных. Не ради них — пусть мучаются, они заслужили каждое мгновение! — но ради девчонки с изуродованными ушами, с искалеченной душой. Витора явно встала на какой-то странный и, похоже, страшный путь. Не надо бы ей дальше по нему идти…

Но барон стоял рядом и очень внимательно следил за собеседницей. Взгляд его жег, как солнечный луч, сфокусированный двояковыпуклым стеклышком.

Я не могу позволить себе роскошь быть слабой, подумала женщина. Ради мальчишки, который хотел, чтобы ему больше ничто не угрожало. Ради Великого северного герцогства, с которого начнется изменение мира к лучшему, пусть в малости, пусть при ее жизни будет дан лишь старт, но все же…

Именно сейчас треклятый барон для себя решает, как ему быть дальше. Он обманет и предаст, рано или поздно, такова природа «людей чести», даже самых достойных. Но лучше, чтобы он решился на это как можно позже. В идеале — когда предавать окажется уже слишком невыгодно и опасно, так что намерение само собой расточится.

Поэтому здесь и сейчас я могу быть любой — страшной, жестокой, свирепой, безжалостной, все, что угодно… Только не доброй. Потому что доброта и милосердие — удел или очень сильных, а это не про нас… пока, или очень слабых. Фамильяр и друг Его Величества не может быть слабым, потому что это говорит о слабости самого Артиго. А слабого предадут, как только его знамя скроется за горизонтом. Или… раньше.

Елена изо всех сил напрягла стопу левой ноги, концентрируя в усилии всю боль, страх, усталость, желание прекратить экзекуцию. Расслабила мышцы лица, представив, что это личина из теплого воска, провела по гладкому материалу воображаемыми пальцами, создавая то выражение, которое хотела явить граду, миру и барону Ауффарту. Скучающее безразличие, легкая удовлетворенность. Не более того.

— Ваша служанка… любит казни? — спросил Молнар.

А что она, в самом деле, любит?.. Вопрос оказался интересным. Елена поймала себя на том, что понятия не имеет. У Виторы, кажется, вообще не было никакой жизни за пределами служения прекрасной изумительной госпоже, а также обучения грамоте. Но это же ненормально…

— У нее была тяжелая жизнь, — нейтрально отозвалась Елена.

— Знаете… — барон покрутил широколобой головой. — Сразу оговорю, я этого делать не собираюсь. Но все-таки… если бы вдруг… ну, окажись на моем месте внезапно какой-нибудь совершенно бесчестный и беспринципный человек… Вы думали о такой возможности? И что бы вы сделали?

Он умолк, видимо не желая проговаривать целиком сомнительное предположение и надеясь, что собеседница все поняла. Елена действительно поняла и сухо сказала:

— Разумеется, думала.

— И?..

Барон заметил: Хель, кажется, сама того не осознавая чуть развернулась боком и сдвинула стопу, чтобы проще было опереться в случае быстрой схватки. Правая рука женщины скользнула по кожаному поясу, не касаясь рукояти молота, но остановившись совсем рядом с ней. Барон стоял очень близко, с его силой и оружия не надо, хватит одного удара, чтобы выбить дух из женщины. Можно даже просто толкнуть, навалившись всей массой, и противница окажется сброшенной. Но Елена уже выпустила из рукава стилет, чувствуя его в ладони. Ауффарт дотянется до женщины в любом случае, но гарантированно получит в печень граненое шило.

Несколько мгновений они стояли вполоборота друг к другу, не глядя прямо и со стороны казались спокойными, расслабленными товарищами, которые ведут необременительную беседу. Но только со стороны.

Елена крепче сжала веретенообразную рукоять стилета. Вот, сейчас начнется…

А может и к лучшему? — такова была мысль, внезапно пришедшая ей в голову. Барон Молнар, возомнивший о себе чересчур много, это проблема. Так отчего бы не решить ее прямо сейчас? Ну в самом деле, опасностей кругом столько, что еще одной больше, это не концептуально.

Она развернулась к Ауффару, приглашающе улыбнулась, почти желая, чтобы тот наконец решился.

Ну, сукин сын, давай… испытай удачу!

— Это лишь предположение! — барон поднял обе руки, демонстрируя пустые ладони. — Не более того!

— Разумеется, — повторила Хель и посмотрела в глаза Ауффарта, снова, как в день их первой встречи. И Молнару вновь стало не страшно, а скорее… неуютно. Не должны бабы так зыркать на мужчин и людей чести в особенности. Уверенно, оценивающе, с видом человека точно знающего, что в любом случае он успеет проломить оппоненту череп, а дальше поглядим. Барон поймал себя на желании в свою очередь взяться за рукоять короткого меча, и отступил на шаг, стараясь, чтобы движение выглядело естественно, как бы само по себе.

Хель демонстративно заложила руки за спину, неприятно улыбаясь, задала встречный вопрос, все так же уверенно и с неожиданным смыслом:

— Господин барон, скажите, вы верите в Бога?

— Что за глупое вопрошение⁉ — искренне возмутился Ауффар. — Конечно! — он хлопнул левым кулаком по груди, а правый воздел к небу со словами. — Верую в Господа нашего, Пантократора, единого в Шестидесяти шести атрибутах! Не будь мы так… хорошо знакомы, я бы счел это за оскорбление.

— Верите. Это замечательно. А в чудеса?

— В чудеса… — повторил Ауффарт, пребывая в некотором замешательстве. — Ну, да… чудеса нерукотворные по милости Божией…

— Если в человека пустить болт, но арбалет сломается в руках у стрелка, это чудо? — не унималась скверная баба.

— Но что такое чудо уж тогда, — недовольно заметил барон. — Здесь я скорее поверю в случай. К чему это все?