Старость - де Бовуар Симона

Тонга – не кочевой народ; поселения этих банту рассредоточены на засушливых землях восточного побережья Южной Африки. Земли принадлежат вождю, который распределяет их среди членов общины. Каждый имеет полное право на плоды своего труда, будь то его собственный труд или работа, порученная женам, так как многие задачи традиционно считаются женскими. Тонга занимаются земледелием, выращивая овощи, в том числе кукурузу и фрукты, разводят скот, включая быков и коз, а также занимаются охотой, рыболовством, резьбой по дереву, изготовлением глиняной посуды. Их фольклор состоит из танцев и песен. Вызванный наводнениями или нашествиями саранчи голод время от времени сменяет периоды изобилия. Порядок совместных приемов пищи строг: первым ест муж, затем дети, потом жена; обычно едой делятся и с калеками, и со стариками. Ни с теми ни с другими, впрочем, особо не считаются: обездоленные, они едва ли вызывают сочувствие. В возрасте от трех до 14 лет дети живут со своими не слишком заботливыми бабушками и дедушками; эти дети, постоянно голодные беспризорники, начинают воровать; мальчикам предстоит пройти крайне суровое испытание – обряд инициации. Позже молодые люди обоих полов переселяются в специально отведенную для них хижину. Они не привязаны к родителям и обижены на халатно воспитавшее их поколение стариков. Взрослея, они черствеют в отношении пожилых людей. Дети, чья жизнь протекает в домах бабушек и дедушек, не любят их, потешаются над ними и нередко отнимают у них пищу. У тонга нет практически никакой культурной или социальной традиции; им ни к чему память о предках. Их религиозные воззрения примитивны. В семье старший из сыновей приносит жертвы духам умерших; те порой являются в сновидениях; им можно задавать вопросы с помощью гадальных костей. На некоторых церемониях зачастую встретишь непристойно танцующих пожилых женщин. Они избавлены от различных табу; только им и девочкам, еще не достигшим половой зрелости, дозволено есть плоть жертвенных оленей. Эти женщины и девочки избегают проклятия своего пола, но мужская община так и остается для них закрытой. Из-за этой необычной ситуации пожилая женщина может не остерегаться некоторых сверхъестественных опасностей – именно к ней обращаются за очищением деревни и оружия воинов. Однако, будучи уже не в состоянии работать на земле – а трудится она до тех пор, пока силы окончательно ее не оставляют, – она становятся обузой, ее немощь вызывает презрение. Нередко на церемониях служат пожилые мужчины. Это не наделяет их никаким особым статусом. Наибольшим уважением у тонга пользуются самые толстые, самые сильные и самые богатые люди; чтобы разбогатеть, мужчина должен жениться на нескольких женщинах, поскольку как раз они в основном выполняют всю работу. Тогда у мужа будет изобилие еды; он устраивает пиры для своих детей, принимает гостей, им восхищаются, его уважают, он имеет большое влияние. Но когда он стареет, становится морщинистым, иссохшим, слабым и бедным, с утратой своих жен он превращается в бесполезный и никому не нужный груз, который окружающие терпят стиснув зубы. Лишь за немногими можно заметить хотя бы тень преданности своим престарелым родителям, чья жизнь в целом полна лишений, так что они часто жалуются на свою участь. Перемещаясь, жители деревни стариков с собой не берут. Многие из них не выживают во время войн; в минуты паники, когда все обращаются в бегство, они прячутся в лесах: там их либо находят и убивают враги, либо они гибнут от голода.

И всё-таки большинство обществ не позволяет старикам подыхать, подобно скоту [34]. Их умерщвляют в соответствии с особым ритуалом, для проведения которого требуется их согласие (или его видимость). Так было, к примеру, у коряков [35], которые жили на севере Сибири, в таких же суровых условиях, как и якуты. Их единственным богатством были стада оленей, которых они перегоняли по степям. Зимы были жестокими, долгие походы изматывали стариков. Немногие из них вызвались бы дотянуть до полного истощения своих сил. Их убивали вместе с неизлечимо больными. И казалось это настолько естественным, что коряки гордились своим мастерством: они точно знали, куда нанести удар копьем или ножом, чтобы тот оказался смертельным. Убийство происходило на глазах у всей общины, после долгих и сложных церемоний.

У чукчей, сибирского народа, поддерживавшего связи с белыми торговцами, тем, кто занимался рыбным промыслом, было трудно прокормиться. При появлении на свет детей с физическими отклонениями чукчи убивали их, как и тех, кого им казалось трудным воспитывать. Некоторые старики, сумевшие наладить торговлю и накопить небольшой капитал, пользовались уважением. Другие же становились обузой, и их обрекали на такую тяжелую жизнь, что они соглашались ее покинуть. В связи с этим устраивалось торжество: чукчи ели тюленя, пили спиртные напитки, пели, играли на барабанах. Сын или младший брат подкрадывались сзади к старику и душили его тюленьей костью.

У народа хопи, индейцев кроу, криков, а также у бушменов Южной Африки существовал обычай отвозить стариков в специально построенную для них хижину вдали от деревни. Там им оставляли немного воды и еды, а затем бросали. У эскимосов, которые никогда не могли похвастаться богатством ресурсов, стариков просили лечь в снег и ждать смерти. Иногда их «забывали» либо на льдине во время рыбной ловли, либо в иглу, где они погибали от холода. Эскимосы Аммассалика в Гренландии, чувствуя, что становятся обузой для общины, шли на самоубийство. Вечером они публично исповедовались, а спустя два-три дня садились в каяк и уплывали в открытое море, больше не возвращаясь [36]. Поль-Эмиль Виктор описывает случай, когда один калека, не способный разместиться в каяке, попросил, чтобы его бросили в море, ведь смерть через погружение в воду – кратчайший путь в иной мир. Его дети выполнили просьбу, но из-за одежды тело не тонуло. Тогда его любящая дочь с нежностью произнесла: «Отец, опусти голову, так будет быстрее».

Многие общества проявляют уважение к старикам, пока те сохраняют ясность ума и физическую силу, но отказываются от них, когда они становятся немощными и слабоумными. Так обстоит дело у африканских готтентотов, которые ведут полукочевой образ жизни. Каждая семья имеет свою хижину, свой скот и крепкие семейные узы. Слова «дедушка» и «бабушка» здесь используются как выражение дружеской привязанности, независимо от кровного родства. Сказания и легенды отражают глубокое почтение к старшим. Однако старение у них наступает рано: в 50 лет человек уже считается старым. Старики не могут больше работать, но их знания и опыт по-прежнему служат на благо общине. Совет всегда прислушивается к их мнению, а возраст служит им защитой от сверхъестественных сил. Это позволяет им играть важную роль в социальных ритуалах, особенно в обрядах перехода из одного состояния в другое. Человек, переходящий в иную ипостась – будь то вдовство или выздоровление после тяжелой болезни, – становится изгоем, опасным для общества. Лишь тот, кто прошел все этапы жизни и находится «по ту сторону добра и зла», может безопасно приблизиться к нему и возвратить в общество. Однако же, когда старики полностью теряют свои способности и начинают доставлять неудобства, ими пренебрегают. Более того, вплоть до начала прошлого века [37] сыновья могли просить разрешения избавиться от старых родителей – и им всегда давали согласие. Перед этим в деревне устраивался прощальный пир. Старика сажали на вола и сопровождали к одинокой хижине, где оставляли с небольшим запасом еды. Там он умирал от голода или становился жертвой диких зверей. Такой обычай был распространен в основном среди бедняков, но иногда наблюдался и среди богатых людей, поскольку старикам – особенно женщинам – приписывали магические силы, которые внушали страх. Эти обычаи демонстрируют двойственность отношения к старости: уважение и почтение соседствуют с беспощадностью и расчетливостью, когда речь заходит о выживании общины.