Спасибо вам, люди! Искренние истории - Кучеренко Елена

Не бросил Вася ребенка. В деревню к бабке Нюре привез. Навещал часто. А потом, как подросла немного, в город к себе забрал, в садик определил.

О Маринке думал постоянно. Все не мог понять, как могла она так поступить – с ним, с ребенком. Стал чаще в церковь заходить. Баба Нюра-то его всегда просила: «Ты храм-то не забывай». Но не до того было.

А как Маринка бросила его с ребенком, о Боге вспомнил. Стоял в уголке, слушал, как нестройными голосами поет старушечий хор, и думал, почему так все в жизни получается. С батюшкой познакомился. И тот однажды сказал ему:

– Забудь. Не твоя та Марина была. Дочь расти, а о ней не думай. Свою любовь ты еще встретишь. Настоящую.

Действительно ли знал что-то старенький священник или просто для утешения сказал, неизвестно. Но поверил ему Василий и стал любовь свою ждать. Только боялся опять ошибиться. Но батюшка тот сказал, что теперь не ошибется. Сердце подскажет.

Шли годы. Кидала судьба Василия по всей стране. Служил, работал. Похоронил бабку Нюру. Вырастил Антонину, замуж выдал. Родила она ему внуков, близнецов – Ваньку и Вовку. А сердце все молчало. Сгорбили его годы, вот он уже с палочкой, вредный стал, всем недовольный. Помирать скоро. А оно молчало. И вдруг заговорило: ожило, забилось, затрепетало… В поликлинике. У кабинета забора крови.

Не обманул много лет назад старый батюшка.

Счастлив был дед Василий – как никогда счастлив.

Одно только печалило его. Венчаться хотел со своей Свободушкой ненаглядной. Но некрещеная она была – да и Бога никакого не признавала. Коммунистическая генетика, что поделать.

И так, и так уговаривал ее Матвеевич. Даже «подходцы» всякие делал.

– Люблю я тебя, не могу, но что за имя у тебя такое, нерусское – Свобода. С таким на Небеса со мной не пустят. Еще побоятся, что вторую революцию Там устроишь. А крестишься, станешь Варенькой, Софьюшкой или Дунюшкой. Ласково как, нежно. И самим приятно, и перед ангелами не стыдно.

Но Свобода ни в какую. На то она и Свобода.

«Ладно, – думал дед, – распишемся, а там видно будет».

Егоровну свою по телефону предупредил, что разговор у него к ней жизненно важный – в пять часов на их месте. Она поняла все, прическу «замутила», нарядилась и вина вместо ромашки от радости выпила.

И объявил он родным, что женится. Чем поверг их в неописуемый шок и уверенность, что дедуля сбрендил. Развели его какие-то мошенники на всю его честно заработанную пенсию.

Все это вылилось в те знаменательные события на бульваре Роз.

А Свобода Егоровна, пока под капельницами со своим гипертоническим кризом Богу душу отдавала, перепугалась и поклялась, что если поправится, то крестится обязательно, как любимый просил. Уж очень хотелось ей с ним и здесь, на земле, хоть немного помиловаться, и на Небесах быть всегда вместе. А вдруг Там правда что-то есть? И эскулапов слушалась беспрекословно, чем несказанно тогда их удивила.

Только вот обидно ей было, что Свобода ее ему не нравится. Женщина, что поделать. Хотела, чтобы ей только восхищались – со всеми ее недостатками.

– Хорошо, – решила. – Хочешь нежное православное имя? Чтобы перед ангелами не стыдно? Получи, милый, Асклипиодоту. Асклипиодотушку ненаглядную.

Все-таки неубиваема была где-то внутри у влюбленной Егоровны вредоносная бабка Freedom.

Ждать не стали… Выписалась Асклипиодота Егоровна, и помчались они с дедом Василием, который все еще в инвалидной коляске ездил, под венец. А чего ждать, время терять? Вдруг еще какой удар хватит или паразит куда залезет…

– …Венчается раб Божий Василий рабе Божией Асклипиодоте… – возглашал отец Евгений.

Невеста с хитрым огоньком косилась на жениха. А тот сначала хмурился, а потом улыбался в ответ беззубым ртом и нежно брал ее за руку.

А отец Евгений смотрел на них и думал: «Как странно устроен человек. Мы стареем, дряхлеем, умираем. Вредными становимся, капризными. А душа всегда одна и та же. Юная, горячая, сильная душа. Страдает, радуется, трепещет, любит. Внутри этих старых тел молодые влюбленные. И все у них впереди… А еще, – думал он, – у всех в жизни есть своя Асклипиодота. И свой Васенька. И не важно, когда ты ее или его встретишь. Главное – разглядеть, не пропустить, не испугаться настоящей любви…»

…Крохотная Антонина Васильевна размашисто и благочестиво крестилась. Неловко переминались в углу с ноги на ногу лбы-близнецы Ваня и Вова, одетые в одинаковые костюмы, купленные специально по случаю. Там же кучковалась родня «молодой» – Аким, Степан и двухметровый внук Петя. Ирина вытирала слезы и сморкалась. Может, расстроилась, что «похоронный» капиталец уплывал… Или правда тронула ее мамкина поздняя любовь. Рядом с ней поминутно засовывала себе что-то под язык медсестра Тарасовна. В церковном дворике на лавочке сидела в наушниках хиппи Ульяна. В храм зайти она пока не решилась. Но все еще впереди…

– …Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!

Сердце блудницы

Отец Евгений не был святым. Он был просто человеком. И, как все люди, совершал ошибки и поступки, за которые ему было стыдно. Но он старался, очень старался быть хорошим священником. И, поверьте, у него это получалось. Уж я-то знаю.

– Но, знаешь, хорошо, что есть память, – говорил он. – Ты уже признал, покаялся, встал, отряхнулся, а все равно перед глазами встают картинки из прошлого. Где ты был неправ, струсил, смалодушничал, мимо горя чужого прошел. Да что там – свиньей был. Это нужно, полезно вспоминать, чтобы опять совесть кольнула и никогда уже не повторять… Верку не забуду никогда… Молодой я тогда был, дурной.

…Давно это было. В том маленьком городке многие ее называли Верка-потаскуха. Отца у нее не было, мать-пьяница то и дело меняла таких же пьяных кавалеров. В итоге кто-то из них ударил ее бутылкой по голове. И умерла Анджела – так звали мать.

Верка осталась с бабушкой. Еще со школы пошла она по кривой дорожке: сначала спала с какими-то похотливыми сальными мужиками за ужин в дешевом кафе, потом – за шмотки. Иногда и деньжат могли ей подкинуть. Нет, была у нее и нормальная работа – на рынке торговала мясом. Но все знали, что и другое продать она может.

Когда Верке было восемнадцать, умерла бабушка. Не выдержало сердце, изболевшееся сначала за дочь, потом за внучку. И осталась она одна.

А потом забеременела. От кого – сама сказать не могла.

– Рассказывала мне Верка, что тогда это известие о беременности как молнией ее ударило, – вспоминал отец Евгений. – Ведь спала она со всеми подряд не от хорошей жизни. Что мать ее делала, то и она. От осинки не родятся апельсинки. Только не пила, в отличие от матери. До тошноты насмотрелась на попойки. А еще хотела от одиночества убежать. Но не знала как – не научили ее. Ни о каком аборте даже не думала. Хотя врачи сразу сказали: «Тебе-то зачем?» И заниматься Веркой особо не хотели, брезговали. Но все равно ей было, что они там говорят. На обследования не ходила. Думала о том, что наконец-то закончится ее одиночество, будет любить этого ребеночка и он ее будет любить. И станет теперь у нее в жизни все по-другому. Не как у них с матерью. Странно, да? Но ведь даже потаскухам нужна любовь. Блудницам последним. Она всем нужна. И ведь, Лен, подумай, что-то внутри у нее было чистое, настоящее, раз малыша оставила. Мы, люди, ведь оболочку только видим… А сердце видит Господь.

Но тогда, в начале истории, этого никто не знал. И в один из дней завалилась к ним в храм пьяная вдрабадан Верка. Она то рыдала, размазывая по опухшему лицу дешевую тушь, то заходилась каким-то зловещим сумасшедшим хохотом. И толкала перед собой коляску, в которой лежал ее, наверное, уже трехмесячный малыш.

– Верка-потаскуха, – прошелестел по храму испуганный старушечий шепот.

Кто-то побежал за сторожем – вывести девку побыстрее. Стыд-то какой – блудница бесстыжая в Доме Божием. Кто-то попытался оттеснить ее к выходу. Там и наткнулся на них отец Евгений.